Константин Георгиевич Калбазов 
Мы наш, мы новый…

Росич – 3

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=3529685
«Росич. Мы наш, мы новый…»: Альфа-книга; Москва; 2012
ISBN 978-5-9922-1180-1
Аннотация

Колоссальное напряжение, огромные средства, все для фронта, все для победы. Трое наших современников, провалившиеся во времени, готовы пойти на многое, дабы победить и дать шанс своей Родине пойти иным путем. Их усилия не проходят даром, колесо истории таки вильнуло. Но сошло ли оно со старой колеи или это только временное явление и все вернется на круги своя? Достаточно ли того, что уже сделано, или это только начало? И есть ли иной путь или все напрасно и ход истории уже предопределен? Вопросы, вопросы…

Константин Калбазов
Мы наш, мы новый…

Глава 1
Прибытие в Артур

Солнечный луч отыскал прореху в глухой обороне тяжелых непроницаемых штор и замер на стене, ярко осветив изображенную на обоях тройку, несущуюся во весь опор, как и положено, с бубенцами и покрикивающим, лихо заломившим картуз с пышным цветком возницей и сидящими в коляске хмельными от счастья молодыми. Свадьба. Вроде бы и обои, и рисунок не раз повторяется, но выполнено все с большим мастерством и любовью, а потому взгляд невольно задерживается. Впрочем, могло ли быть иначе, на косметический ремонт родительского дома Светлана не скупилась, к чему, собственно, если муж сказал о расходах даже не задумываться и тратить столько, сколько вздумается. Вот она и расстаралась, закупив все только самое дорогое, а дорогое – оно потому и дорогое, что и качество, и мастерство. Но как ни красива была картинка, непоседливому лучу никак не усидеть на одном месте, вот он пополз дальше по стене, выхватив березовую рощу, а вот он уже на кровати, высвечивает цветочки на подушке, а вот ему стало скучно иметь дела с неодушевленными предметами, и он решил поозорничать, скользнув на лицо спящего.
Светлана, задохнувшись от охватившей ее нежности, смотрела за тем, как Антон героически борется с солнечным проказником, но даже и не подумала встать и задернуть шторы поплотнее – уж больно забавен в этот момент был муж. Наконец, не выдержав пытки светом, Антон открыл глаза.
– Здравствуй, милый.
– Доброе утро. – Улыбка словно сама собой включилась на его лице, без какого-либо участия с его стороны. – Который час?
– Девять.
– Ничего себе. – Антон как ошпаренный выскочил из постели. Что-то он расслабился в последнее время. Нет, понятно, что вчера денек был не из легких, да и ночь, хотя на ночь грех жаловаться, но тем не менее это не повод отлеживать бока, когда дел невпроворот.
– Ты куда? – не удержавшись, прыснула в кулачок Светлана.
– Слишком много дел на сегодня, так что извини.
– Ты меня не любишь. – Звучало это не как вопрос, а как утверждение. Была склонность у молодой жены к смене настроений – как ветер в мае.
– Что за глупости?
– Никакие это не глупости. Чуть свет ты убегаешь из дома и не появляешься до самого вечера, а когда приходишь, то вечно хмурый и думаешь о чем-то о своем… – Ну как ребенок, ей-богу. Только что светилась счастьем, а вот губки надула.
– Прости, милая, но время сейчас очень тяжелое. Идет война. Сережа с Семеном застряли в Порт-Артуре, и все свалилось на меня.
– Так вызови их. Что им делать там, где они подвергаются опасности, там ведь идет война? – А вот теперь в тоне мелькнуло что-то такое, чего раньше не было. Это что же, девочка делает пробные шаги в области влияния на мужа? Интересно, но всему свое время и место.
– Света, давай договоримся раз и навсегда: ты никогда не будешь влезать в мои дела, какими бы они ни были. Никогда. Ты – моя жена, и тебя касается только то, что относится к семье. Все. Остальное – не твоего ума дело. И не надо дуться. Вот такой я самодур. – Ага, самодур, ничуть не бывало, и здесь это норма, не то что в его прошлом или будущем, ну понятно, в общем.
Все случилось шесть лет назад, когда трое друзей случайно встретились в уютном ресторанчике Владивостока. Продолжение банкета имело место в квартире Звонарева. Выпито было немало, рассказано тоже, в процессе разговора выяснилось, что Сергей Звонарев, друг и однокашник Песчанина, решил серьезно заняться паранормальными явлениями, и даже якобы в черте города ему удалось обнаружить самую настоящую аномальную зону. Вот и отправились друзья все втроем на обследование этой самой зоны. Что и как там произошло доподлинно, им так известно и не стало, а предположения Звонарева остались на уровне ничем не подтвержденных домыслов, но факт остается фактом. Загуляв в 1998-м и направившись вечером на указанный Звонаревым пустырь, поутру они проснулись в 1898-м.
Хорошо еще, они оказались не лицами тонкой душевной организации, а достаточно толстокожими и с довольно гибким мышлением, чтобы не сойти с ума. Оказавшись на новом месте, да что там, в новом мире, иначе и не скажешь, потому как все было иное – и эпоха (а что, вполне себе и эпоха, а не просто время), и нравы, и даже язык, – друзья начали вливаться в существующее общество. Чтобы обеспечить себе безбедное существование, они начали изобретать то, что вполне могло бы появиться, так как имеются для этого и уровень развития, и технологии, вопрос остается только в том, чтобы подать идею.
Когда с бытом более или менее наладилось, они решили начать добычу золота в будущей Магаданской области, на неприметной речушке Авеково. Тогда же Антон поведал друзьям о своем намерении вмешаться в ход истории и обеспечить России преимущество в русско-японской войне, а заодно сделать все для того, чтобы ее выиграть. Гаврилов, друг и сослуживец Песчанина, сразу и безоговорочно поддержал его, Звонарев выступил против, но вынужден был примкнуть, так как не мог их оставить. Так уж сложилось, что, не имея кровных уз, они вдруг почувствовали, что у них в этом мире не было никого роднее друг друга. И вот теперь Семен и Сергей были в Порт-Артуре, а Антон не знал, что делать, так как если с первым было все понятно и в принципе все шло по плану, то второй отчего-то вдруг изменил свое решение и тоже влез в эту авантюру по самые уши.
С завтраком еще не было покончено, когда к ним пришли гости. Ну как гости… Гостями эти две женщины никак не могли быть, так как могли появиться здесь в любое время дня и ночи, – они для Антона были даже не подругами, а скорее сестрами, родными и любимыми. Вот только отношение у них к нему несколько изменилось после его возвращения. Новость о том, что их мужья были призваны на военную службу, была воспринята негативно. Если Лена, тяжко вздохнув, смирилась с этим, то Аня вообще не желала ничего понимать и откровенно разозлилась на Сергея, весь мир и Антона заодно. Что он мог с этим поделать? Понятно, что женщина, привычная к тому, что ее Сережа всегда дома и весь такой спокойный и домашний, сильно удивилась и не на шутку разволновалась, когда тот решил поиграть в солдатиков. Несмотря на появившуюся натянутость в отношениях, Антон все же был рад ее видеть.
– Антон, посмотри, что пишут в газетах. – Аня тут же выложила на стол газету. Судя по всему, предлагать им разделить завтрак было бы неразумным, поэтому он взял в руки листок с печатным текстом. Ага, сообщается о том, что связь с Порт-Артуром прервана, – что же, ожидаемая новость.
– Анечка, не волнуйся, – успев прочитать название статьи, напечатанное большими буквами, поспешила успокоить подругу – да-да, теперь подругу – Светлана. – Про папу тогда тоже бог весть что написали, но все это оказалось неправдой. Ведь все это неправда? – вопросительный взгляд на Антона.
– Боюсь, что на этот раз правда. – А чем это еще могло быть – он уже давно ожидал подобного сообщения, и произошло это несколько раньше, чем указывается в газете: цензура все же, – а вот когда скрывать это стало невозможно, тогда и дали добро.
– Ты можешь вывезти их оттуда? – Гаврилова вроде бы и смирилась с непоседой мужем, но, как видно, и она пришла сюда, испытывая нешуточную надежду. Черт! Ладно Гризли, Лена покрепче будет, опять же восстание «боксеров» как-то пережила, а как быть со Звонаревой? Она-то полагает своего Сереженьку чуть не плюшевым мишкой.
– Боюсь, что это не в моих силах. Они оба поступили на службу и до конца войны не смогут ее оставить.
– Но ведь они промышленники, предприниматели, не последние люди на Дальнем Востоке.
– И что с того?
– Но ведь может же быть для них хоть какое-то исключение.
– О каких исключениях ты говоришь, Анечка? Они призваны на службу, и в первую очередь добровольно пошли на этот шаг. Да даже если бы такое и было возможно, боюсь, что они не пойдут на это.
– И что, теперь до конца войны?
– Покинуть строй они могут только в трех случаях: получить ранение, ограничивающее их годность к строю, подписать документ, в котором обязуются не участвовать в дальнейших боевых действиях, но это в случае пленения или…
– Или погибнуть, – помертвевшим голосом закончила Аня.
– Да не расстраивайтесь вы так. Сережа поступил на флот и привлечен по линии снабжения, Макаров неглуп, чтобы не распознать выгоды иметь его на данной должности, к тому же там расположен наш завод, а он завязан именно на военные поставки, так что на передовую его не пустят.
– А Семен?
– А что Семен? Он имеет большой опыт в охране железнодорожных путей, так что занимается тем, чем и занимался в свое время, вот только сейчас там на порядок все проще: последних хунхузов разогнали еще два года назад.
– Тебя послушать – так там полное благолепие, – недоверчиво взглянула на него Аня.
– Отчего же. Есть возможность попасть под бомбардировку Того, но он этими безобразиями уже не занимается – Макаров отучил. Нельзя утверждать, что навсегда, но все же. Так, дамы, был несказанно рад вас видеть, но мне уже нужно бежать. Сегодня заканчивается погрузка припасов на шхуну, нужно проследить.
– Ты хочешь сказать, что, пока наши мужья воюют в Порт-Артуре, ты больше всего озабочен тем, чтобы направить сезонных рабочих в Магадан и Авеково?
– С Порт-Артуром я поделать ничего не могу, а вот содержать наши дела в порядке нужно.
– Но ведь это ты втравил их во все это. Я знаю. – Аня обличительно указала на него пальчиком, только комично при этом не выглядела – она сейчас походила на разъяренную фурию, так что лучше было ее не задевать. А еще лучше – просто молча ретироваться, оставив поле боя за нею. – Не уходи от ответа, Антон! Ты все время куда-то спешил, вечно опаздывал, был на взводе и беспрестанно теребил наших мужей. Такое впечатление, что ты знал об этой войне и спешно к ней готовился, а как пришло время, трусливо поджал хвост. Ведь это ты должен был быть там, а Сережа – заниматься делами здесь. Он всегда говорил: что бы ни случилось, он всегда будет рядом.
– Анечка, я был не меньше твоего удивлен его решением, поверь. Да, мы догадывались об этой войне, – а кто не догадывался? Да, мы готовились к ней, но Сережа и впрямь должен был оставаться здесь и заниматься делами.
– А Семен? – И эта туда же, боже, двух разъяренных женщин ему уже не потянуть, да ему не потянуть и одной.
– Семен должен был заниматься предприятиями концерна в Порт-Артуре при любом раскладе, – решил выдать часть правды Антон.
– А ты?
– Леночка?
– Не уходи от ответа! – Гаврилова даже притопнула ножкой.
– А я должен был отправиться в кругосветное путешествие с посещением Баден-Бадена, Куршевеля и других приятственных мест, чем и собираюсь заняться. – Видит бог, он пытался сдерживаться, но что тут поделаешь. Ну, Сережа, вот дай только бог встретить тебя живым и здоровым – сам вгоню в гроб, все через тебя, импровизатор хренов.
Боясь, что все может зайти очень далеко, Антон поспешил покинуть дом. А потом, ему и правда нужно было заняться делами. Будь его воля, уже давно его ноги не было бы во Владивостоке, но было слишком рано: ледовая обстановка в Охотском море не позволяла действовать столь поспешно; с другой стороны – уже завтра можно и выдвигаться, вот только закончить последние приготовления, ну в крайнем случае послезавтра.
Антону стоило больших трудов выпросить разрешение на выход в море, но о переброске в Авеково и Магадан сезонных рабочих пришлось забыть, так как представители власти считали, что работы на прииске следует прекратить, дабы избежать захвата золота противником. Такое же настроение было и в отношении других предприятий, так как были все шансы на то, что рыбная продукция пойдет на пополнение интендантской службы японской армии. Никакие доводы о том, что на концерне висят кредиты и их нужно выплачивать, на власти не произвели никакого эффекта. На Сучанских копях в настоящий момент вообще все встало в связи с невозможностью вывоза угля, углевозы намертво пришвартованы к пирсам, и ничто не способно сдвинуть их с места. Большинство рабочих призваны на военную службу. Если бы успели достроить железную дорогу, которую тянули от уссурийской ветки, то, возможно, рабочих и не тронули бы, ведь уголь – это стратегическое сырье, но дорогу не закончили и наполовину. Так что рабочих призвали, мало того – призвали и строителей с узкоколейки, а на их место прибыли каторжане.
Хорошо, хоть ему самому никто не стал чинить препятствий. Распоряжение для контр-адмирала Иессена от Макарова было однозначным: прапорщику Песчанину в выходе в море препятствий не чинить и оказать всяческое содействие. Командир владивостокского отряда крейсеров и не думал нарушать столь однозначного приказа, хотя вопросы у него и имелись. Что за выход? По какой такой надобности? Как может быть связан выход обычной шхуны с ведением боевых действий? И самое главное – отчего нигде не распространяться о том, что Песчанин является офицером флота? Одни вопросы, и никаких ответов. Ну да и бог с ним, придет время – все узнает, а сейчас у него и без того полно забот.
– Какой-то вы озабоченный сегодня, Антон Сергеевич?
– А ты разве не слышал, что Порт-Артур отрезан?
– Слышал, как не слышать, – равнодушно пожал плечами Варлам. – Да ведь это не неожиданность для вас.
А что тут скажешь? Конечно, не неожиданность, мало того – он узнал об этом в числе первых и уже успел навестить наместника, предложив услуги по обеспечению связи с Артуром. Их новые радиостанции вполне могли обеспечить устойчивую связь с Артуром из Инкоу, а оттуда информация должна была уже поступать к Алексееву в Мукден.
В это дело он решил вмешаться по двум причинам. Во-первых, ему было известно, что в той истории Стессель получил-таки распоряжение сдать дела в Артуре и выехать из крепости, вот только он скрыл телеграмму и, начав закулисную игру, сумел остаться у руля. Теперь дело должно было принять иной оборот – ведь сведения будут поступать в первую очередь к морякам, читай – к Макарову, стремящемуся сосредоточить командование в своих руках.
Во-вторых, был шанс, что при наличии практически прямой связи действия армии и осажденных будут хоть как-то скоординированы. Но труд оказался напрасным, так как то обстоятельство, что Звонарев не допустил захвата «Маньчжурии» с грузом радиостанций, вполне позволило решить вопрос с налаживанием связи и без вмешательства друзей. Ну да, баба с возу – кобыле легче.
– Посмотрел бы я на тебя, явись с утра к тебе жены твоих друзей с настоятельным требованием вытащить оттуда их мужей, – резко бросил Варламу Антон.
– А вот тут я пас, Антон Сергеевич. Я лучше еще парочку-другую шпиенов споймаю, оно попривычнее будет.
– Опять кого-то захомутали? – тут же сменил тон Песчанин.
– Майор Икуто. Упертый – жуть. Ну да и мы не лыком шиты.
– А этому что потребовалось в нашем концерне?
– Все то же. Как всегда, концерн – побочное задание. Так, разузнать, чего там эти умники скрывают.
– Плохо. Еще один офицер прогорает, едва сунув к нам нос, – эдак мы удосужимся самого пристального внимания. Значит, так, начинайте отрабатывать всю шпионскую сеть, какую только засветите. Нужно будет закопать этих разведчиков среди остальных.
– Не, нам этого не потянуть. Если начнем просто отстрел, то рано или поздно все укажет на концерн.
– Ну так привлеки полицию, у тебя ведь есть прикормленные.
– А оно им надо – светиться? Чего доброго, в жандармы уволокут, при таких-то способностях.
– Думаешь на жандармов выходить?
– Есть тут один – до славы уж очень охоч, попробую подбросить ему информацию. Вроде не дурак, должен понять, что это его шанс.
– Добро. Слушай, Андрей, как ты понимаешь, Звонарев и Гаврилов надолго засели в Порт-Артуре, как бы не до конца войны. Я не сегодня завтра тоже убываю.
– Тоже в Артур?
– Пока в Магадан, а там как масть ляжет, – не стал полностью откровенничать Антон. Не доверять своему начальнику службы безопасности у него не было никаких причин, вот только у него уже в кровь въелось всегда и от всех скрывать свои истинные намерения – так было спокойнее.
– Во как! Чуть мне – так сразу в пику, а как сами по фене – так завсегда пожалте.
– Ты не ерничай. У меня это присказка несерьезная, а ты как на феню скатываешься, сразу другим человеком становишься – бесшабашным и чересчур самоуверенным. Так что тебе это только во вред.
– Все, Антон Сергеевич, все. Считайте, что научили уму-разуму.
– Ох, шутник. Ладно. Как там обернется в Магадане, я не знаю, буду действовать по обстановке. Порт-Артур Порт-Артуром, а если у нас там бардак да без меня никак, то, как говорится, своя рубаха ближе к телу. Но в любом случае выходит, что ты тут старшим на хозяйстве остаешься.
– Чего я-то сразу? На заводе есть свое начальство, в НИИ тоже есть кому заниматься, в банке вообще акула сидит. Я тут при чем? Мое дело – сторона, только безопасность.
– А я тебе и не предлагаю влезать в научные разработки или заниматься производством и денежными потоками, но вот догляд за всем этим нужен строжайший. Знаешь, как бывает: кот из дому – мыши в пляс. Тут из трех котов никого не остается.
– Я, стало быть, тоже из мышей?
– Давай откровенно, Андрей. Если кто захочет прибрать к рукам все наше хозяйство, то сейчас самый удобный момент. Учредители как с цепи сорвались – умчались воевать, жены вообще не в курсе дел концерна, так что если ты захочешь все прибрать к рукам, то у тебя для этого есть все шансы. Если останешься верен своему слову – нет шансов ни у кого.
– Ага-а, стало быть, от меня все зависит, – озорно улыбнулся бывший воровской авторитет.
– От тебя, – не поддержав озорства, серьезно подтвердил Песчанин.
– Опять? – Варлам иронично взглянул на Антона и ухмыльнулся. – Вот ей-ей, чудные вы. Я ведь говорил как-то, с недоверия начинать надо. Значит, так, Антон Сергеевич, вы эти мысли оставьте, пустое. Я себе цену сложил еще тогда, когда пошел к вам, а за то время, что работаю с вами, только утвердился в этом. Не получится у меня быть первым: все по миру пущу и себя потеряю, сдерживать меня нужно. Вот вторым – да, это я могу хорошо, и тех, за кем я пойду, я уже давно нашел. Так что забудьте. Если здесь что будет не так, то это может быть моя ошибка, а может, меня уже не будет, – только в спину вам я не ударю.

– Здравствуйте, Виктор Михайлович.
– Здравствуйте, Антон Сергеевич. – Крепкий мужчина встретил его с радостной улыбкой прямо на причале.
Было чему радоваться: он ведь полгода не видел своих, это было первое судно в этой навигации, а стало быть, с ним прибыла и почта. Вот уже несколько месяцев он ничего не знал о своих, оставшихся во Владивостоке, поэтому хотя улыбка и была радостной, но во всем его облике угадывалось и нешуточное волнение.
– Все нормально, – тут же поспешил успокоить старпома Антон. – Ваши все живы, здоровы, детки подрастают. Я привез целую пачку писем и фотографий.
– Благодарю. – Теперь его улыбка была целиком и полностью радостной, без каких-либо оговорок. Он принял весьма объемный пакет из рук начальника, но вскрывать его не стал. – Потом посмотрю, раз уж все в порядке, то час-другой погоды не сделает.
– Я вполне располагаю временем, Виктор Михайлович, и забот у меня хватает.
– Еще раз благодарю. Но давайте сначала все же я доложусь.
– Что же, слушаю ваш доклад.
– В принципе докладывать нечего. Все идет согласно полученным мною распоряжениям. Боевая подготовка вполне на уровне, а если сравнивать с тем, с чем мне приходилось сталкиваться на флоте, так и повыше. О войне нам стало известно еще зимой – Пронин получил извещение. Здесь вполне уже сформировано ополчение. Ребятки, как только узнали о начавшейся войне, прямо-таки из кожи вон лезут на занятиях. Скажу откровенно, специалистами они стали весьма хорошими, правда, непонятно, как себя поведут в боевой обстановке, – все же боевого опыта у них нет никакого. Но все, что можно было сделать, сделано, не сомневайтесь.
– Спасибо, Виктор Михайлович. А что касается подготовки, то, думаю, некое подобие боевой обстановки парням все же не помешает. Есть одна задумка.

Бабах!!!
Сашка от неожиданности даже присел. Нет, до этого момента тоже было не тихо, чай, орудие вело огонь, рявкая и посылая по цели один за другим снаряды. Но это… это было как-то по-другому. Страшно. Так страшно, что он просто опешил, а когда его и его товарищей обдало чем-то липким и противным – ощущения вообще зашкалили. Ничего не понимая, он растерянно огляделся. Вот когда его проняло до самых тайников души. Повсюду кровь – на палубе, на орудии, на ребятах и на самом Сашке, а еще скользкая, источающая непередаваемый смрад требуха, много требухи. Это что же, кого-то разорвало, что ли? Ой, божечки! Ой, мамочка! Да как же так-то!
Как его начало выворачивать наизнанку, он и сам не заметил, – в этот момент не думал о том, как будет выглядеть перед товарищами, он вообще ни о чем не думал. Ему просто было плохо. Очень плохо. Во-о-от как плохо. Господи, да откуда столько-то! Да что же это, ить эдак все нутро вывернется, да нет же уже ничегошеньки, – ан нет, выворачивает и выворачивает, так что и моченьки стоять на ногах никакой. А рядом опять:
Бабах!
Быхш-ш-ш!
Теперь обдает забортной водой, так как взорвалось под самым бортом. Знатно так рвануло – всю прислугу носового орудия облило студеной водицей соленого Охотского моря, но от этого как-то даже и полегче стало: хоть немного сбило запах крови и внутренностей, а заодно и немного привело в чувство. Что это там унтер орет?
– К орудию! Мать вашу перемать! Заряжай! Дистанция пятнадцать кабельтовых! Вахрушев, кому сказано, к орудию!
Сашка, все еще стоящий на четырех конечностях, воюя со своим желудком, почувствовал, как ботинок унтера весьма увесисто приложился к его заду, заставив растянуться на палубе, обильно покрытой сгустками крови и блевотиной. Мало этой радости – так еще и лицом въехал в требуху. Его вновь обдало противным запахом внутренностей, и новый позыв рвоты рванулся к горлу, вот только исторгнуть из себя он уже ничего не мог, только свое нутро. Но долго пребывать в растерянности и жалости к самому себе ему не дали: новый пинок и мат унтера все же привели в себя.
Орудие. Ну да, орудие. Он ведь наводчик – кто будет стрелять, если он станет валяться? Нет, парни, конечно, вполне могут его заменить, вот только не управятся лучше его, – потому он и наводчик, что лучше всех управляется. Надо вставать. И быстро, не то дядька Федор еще и не так всыплет.
Господи, а он-то думал, что на войне весело, море, приключения, потопленные вражеские корабли, он весь такой героический, куда там его тезке, что обретался на бастионах при осаде Севастополя, проявляя геройство там, где взрослые мужики пасовали. Нет, тому Сашке до него, Вахрушева, ой как далеко, потому как он о-го-го… Опять же тому пацану всего двенадцать было, а ему уже девятнадцатый… А вот что-то не получается. В книжках ничегошеньки не пишут о том, что когда снаряд рвется рядышком, то бывает и так вот… Ничегошеньки не пишется ни про запах сгоревшего пороха, что шибает в нос, так что голова кругом, ни про запах крови, который перешибает порох и заставляет выворачивать нутро.
– Вахрушев, итить твою!
– Я… – пытался промямлить непослушными губами Сашка. Хрясь, клац. Ой, а зубы-то на месте.
– К орудию! Якорь тебе в седалище!
Ой не к добру унтер разошелся! Нет, злить его дальше лучше не надо. Прибьет. Как есть прибьет. Сашка с трудом поднялся на ватных ногах и приник к прицелу. Мало, что ноги не держат, так еще и палуба никак не хочет быть твердой опорой. Конечно, он уже привык передвигаться и вполне уверенно себя чувствовать на ней в любую качку, а бывало, и в штормы попадали, но что-то сегодня никак не получалось прийти в себя. Корабль приблизился рывком, словно подпрыгнул, почитай, вплотную.
– Дистанция шестнадцать кабельтовых!
Сашка послушно вращает маховик, придавая нужный угол возвышения. В голове сейчас вообще никаких мыслей. Вернее, мысль-то есть, вот только странная какая-то – попасть, только попасть, все мысли вокруг этого, так что отвлекаться ну никак не хочется. Потому как тогда перед глазами сразу предстают разбросанные по палубе внутренности. Шкала послушно ползет вниз, он сажает птичку прицела на середину борта. А кого это разорвало-то? Вахрушев хотел было оторваться от прицела и осмотреться, но тут же переборол это желание, а вернее, открестился от него, так как стало очень страшно. Потом, все потом, сейчас нужно всадить снаряд в борт этого чертова корабля. Орудие резко вздрогнуло, панорама подпрыгнула и тут же вернулась в прежнее положение, а потому Сашка прекрасно рассмотрел, как снаряд ударил точно в борт – не туда, куда целился парень, но все же. Сквозь вату, залепившую уши, он все же расслышал, как сочно клацнул затвор, принимая следующий снаряд. Сейчас некогда отвлекаться, прицел точен, нужно стрелять и стрелять настолько быстро, насколько возможно. Орудие успевает рявкнуть еще пять раз, по старым установкам, добившись еще одного попадания, затем становится видно, что данные безнадежно устарели, так как снаряды летят уже с перелетом, но на дальномере не дремлют.
– Пятнадцать кабельтовых! – звучит зычный голос унтера. Ага, стало быть, опять сближаемся…
– Антон Сергеевич, не слишком ли? – Кузнецов осуждающе смотрит на Песчанина. – Мальцы ведь совсем, а мы их…
– Здесь нет мальцов, Виктор Михайлович. Нет и не может быть. Здесь русские моряки, а еще те, кому предстоит сойтись с противником лицом к лицу. Мне бы очень не хотелось, чтобы кто-нибудь из них дал слабину в самый ответственный момент, а для этого нужна банальная тренировка. Если найдутся такие, что не смогут переступить через себя, то спишем без сожаления. Нет, послужить они еще послужат, будут передавать свои знания в Артуре, но на палубе им делать нечего.
Банг! Вновь рявкает орудие, посылая снаряд в уже полыхающую шхуну.
Бабах! Вторит ей на палубе неподалеку от носового орудия.
Только что бросивший взрывпакет унтер тут же вооружается ведром, которое принес с собой, и выплескивает его содержимое на орудийную обслугу. Антона самого передергивает от этого, но повторный кровавый душ с требухой парни переносят хотя и не с восторгом, но уже более хладнокровно. Вслед за этим раздаются еще три взрыва один за одним – на корме и в районе надстроек. Господи, в какую же помойку превратился «Росич»! Ничего, отдраят.
Быхш-ш-ш. Взметается фонтан воды, обдавая моряков студеной морской водой. Ага, сработал еще один заряд в воде. Ох и пришлось же помучиться унтерам, устанавливая эти заряды, да еще стараясь сделать так, чтобы никто из ребят ничего не заметил.
Это была уже восьмая шхуна японских браконьеров, реквизированная рыскающей в этих водах своеобразной флотилией, в состав которой входят миноносец, матка «Чукотка» и два парохода – «Чайка» и «Баклан». Команды японцев сейчас находятся на пароходах, под охраной ополченцев.
Несмотря на то что в прошлом году команда «Росича» неслабо потренировалась в стрельбе по конфискованным рыбацким шхунам, Песчанин решил, что новая практика будет совсем не лишней. Опять же нашлись снаряды с болванками – эта шхуна была только второй, на которую расходовались вполне боевые фугасы. Расточительно? Возможно. Но необходимо. Все происходило просто. Миноносец догонял рыболовецкое судно, заставляя его остановиться, затем подходил один из пароходов, снимал экипаж, на шхуне устанавливались паруса, и она отправлялась в свободное плавание, выписывая самые несуразные маневры, а экипаж миноносца расстреливал ее.
Правда, судов было задержано двенадцать, но на четыре из них у Антона не поднялась рука: больно уж в хорошем состоянии они были. В конце концов для тренировок судов вполне хватало, а эти, бог даст, еще послужат новым хозяевам.
Нет, ну надо же, до чего додумались! У-у, изверги! Сашка никак не мог поверить в то, что все его товарищи живы и здоровы. Понятно, что все с позеленевшими лицами и в полном расстройстве чувств, но целы и невредимы. Вот кто это придумал – выплескивать на них кровь и требуху забитых поросят? Да как им вообще их отдали хозяева хрюшек? Ведь из этого можно еще всяких вкусностей понаделать. Не иначе как Антон Сергеевич прикупил, он человек щедрый. Но тут помимо воли на губах появилась улыбка. Нет, ну как их, а? Вот ни в жисть больше на такое не поведусь.
В очередной раз улыбнувшись, Сашка опустил машку в море, затем выдернул изрядно потяжелевшую и ухнул ею о палубу, смывая уже изрядно пованивающую кровь. Все внутренности уже были выброшены в воду – теперь нужно было отдраивать корабль. Вот закончат – всех на «Чукотку» отправят, в баню и на постирушки. Когда его друг Васька вышел на палубу и увидел, в каком состоянии находится палубная команда, взглянул на разбросанные кишки, то поначалу побледнел, но, когда до него дошло, что именно здесь произошло, смеялся от души и долго не мог успокоиться. А потом появилась машинная команда. Похоже, парням тоже неслабо досталось, вот только там прибираться куда труднее, чем на палубе.
– Чего это тут у вас было-то?
– Не видишь, тренировка.
– Ничего себе. Я как вышел, думал, что тут вас всех как на бойне разделали.
– Ага, тебе хорошо, ты эвон в акустиках, у вас там никто не стал гадить, а нас тут…
С Васькой они были дружны не меньше семи лет. Да, примерно тогда-то они и сошлись в столице, по одиннадцать годков им было, когда оба оказались в приюте. Жизнь там выдалась не из легких. Старшаки сразу же начали разъяснять новичкам, кто есть кто и где их место. Били их часто и крепко, потому как мальцы ни в какую не хотели ни под кем ходить, а заводилам это было явно не по душе. Но как бы трудно ни было, через пару лет они отвадили от себя старшаков, держась наособицу и стараясь никуда не влезать. Можно было и рвануть куда глаза глядят, да была у них страсть, у каждого своя, но привязала она парнишек к приюту крепче самых крепких пут. Васька прямо-таки прикипел к учителю музыки, который учил его играть на пианино. Федор Апполинарьевич нарадоваться не мог на своего ученика, говоря, что у него абсолютный музыкальный слух. Васька, даже впервые увидев это пианино, сумел наиграть то, что сыграл учитель, просто угадывая, на какие клавиши нужно жать.
С Сашкой история была схожей. У него проявилась страсть к рисованию. Вернее, она у него была всегда. Он рисовал всем, что могло оставить рисунок, и везде, где только возможно. В основном в дело шли угольки либо от обгоревших дощечек, либо, если уж совсем везло, настоящим углем. Правда, когда он сообразил, что уголь можно найти на железной дороге, стало куда легче. Однажды он умудрился нарисовать куском угля батюшку Антония, что вел у них богословие. На беду Сашки или на счастье, сам священник его за этим и застал, но по счастью человеком он был незлобивым, и, хотя заставил все стереть, привел мальчонку к одному своему знакомому, который оказался художником. Рисовал он много и разное, но нередко брался и за росписи церквей, и за рисование икон.
Игорь Иванович, мужчина в годах, со всклокоченной шевелюрой и такой же бородой, в просторной рубахе, изгвазданной красками, оказался человеком нелюдимым и сначала показался Сашке очень злым. Окинув мальца недовольным взглядом и столь же ласково взглянув на батюшку, он нехотя положил перед Вахрушевым листок бумаги и вручил карандаш, предложив нарисовать все, что душе угодно, пока они со святым отцом выпьют по чашечке чая. А через полчаса знакомый отца Антония уже мертвой хваткой вцепился в тринадцатилетнего мальчишку, никак не желая верить в то, что его никто и никогда не учил рисованию. Да, были ошибки, да, были огрехи, да, работу назвать достойной было нельзя, но на представленном наброске в сидящих за столиком и попивающих чай мужчинах легко угадывались священник и художник.
А потом приют посетил один дядька, который из всех отчего-то выбрал именно их двоих, и друзья поехали в далекие дали. МОРЕМ! На настоящем корабле, да еще и под парусами! КРАСОТА!
Правда, места, где им довелось быть, оказались весьма суровыми: короткое холодное лето, затяжная и студеная зима. Но не сказать, что это сильно огорчило друзей. Здесь они не были сиротами, здесь они были юнгами, и помимо того, что их обучали различным специальностям, привлекали на различные работы, из них готовили настоящих моряков. При приюте была самая настоящая большая парусная шхуна, на которой они ходили в море под присмотром директора приюта, морского офицера в отставке, и унтеров, всех в прошлом моряков. Года два назад всех их разделили на отдельные группы и стали готовить из них специалистов. Ваську записали в класс акустиков, Сашку – в артиллерийский класс. Они продолжали общаться и видеться каждую свободную минуту, но обучались уже по отдельности.
– А зачем вас так-то? – не унимался Васька.
– Вот учат тебя, учат, а ты как был балбес, так и есть. А ну как в бою кого ранят, а его кровью остальных забрызгает, – и чего, все блевать кинутся, а стрелять кто будет? Вот и тренируют, чтобы привыкали, значит.
– И что, ты того, блевал?
– Вот еще.
– Дак а кто же тогда? – Васька с ухмылкой многозначительно кивнул на загвазданную палубу. Ага, постарались на славу. Артельно, можно сказать.
– А то некому, – подбоченившись самодовольно заявил Сашка. – Мне глупостями заниматься некогда, не то из орудия стрелять некому.
– Стало быть, не ты?
– Смеешься? Если бы я блевал, то кто бы то корыто на дно отправил?
– Тоже верно, – согласился друг, напрочь позабыв о том, что не только от наводчика зависит боеготовность орудия: ведь кто-то должен и снаряды поднести, и зарядить орудие, а кто будет все это делать если все только и делают, что полощут палубу? К слову заметить, кто же эдак сподобился, Васька так и не узнал, так как все без исключения с многозначительными ухмылками намекали на каких-то умельцев, не называя их имен и ни в коей мере не причисляя себя к их числу.

После плавания, продлившегося несколько дней, пароходы более чем с двумястами захваченными рыбаками, в сопровождении четырех шхун, взяли направление на Авеково. Антона вовсе не порадовало то, что ему так и не позволили завезти рабочих на прииск – это грозило большими убытками, – так что он решил действовать несколько иначе. Рыбакам на этот сезон придется переквалифицироваться в рабочих. Нет-нет, никаких военнопленных и лагерей. Все культурно и цивилизованно. Договор о найме, причитающееся жалованье, жилье, прокорм, медицинское обслуживание – одним словом, все как и положено. Конечно, охрана будет, без этого никуда, но в целом, когда рыбаки вернутся домой, у них в карманах будут деньги, и как бы не больше, чем они смогли бы заработать на рыбном промысле, – ну тут уж как будут работать. Хотя народ трудолюбивый, чего уж там, так что без заработка не останутся.
Перед отплытием из Магадана была у него беседа и с Прониным, что сейчас числился здесь у руля. По имеющимся сведениям, гарнизон на Шумшу готовился к захвату Камчатки, а после, ближе к осени, планировался рейд и в Авеково с Магаданом, дабы захватить золото и пушнину. Относительно пушнины было доподлинно известно, что японцы намеревались вырезать все поголовье зверя, их интересовал только ценный мех. Так вот чтобы избежать этого, чиновник уже сбивал ополченцев в подразделения, к побережью Камчатки выдвинулись разведчики, которые должны были принести весть о десанте. Так что, едва получив оную, магаданцы отправятся морем на помощь камчатцам, а там, глядишь, и еще рабочей силой разживутся, и опять же на договорной основе, на прииск, благо с рыбкой и сами способны разобраться. Что бы там ни говорили представители власти, но останавливать предприятия Антон не собирался.
Переход до Корейского пролива прошел спокойно и без каких-либо трудностей. По пути навстречу «Росичу» и «Чукотке» попались несколько судов: навигация-то в самом разгаре. Конечно, война, и былого оживления не наблюдается, но все же суда ходят, товары доставляются, торговля живет. Чем ближе Япония, тем интенсивнее движение, а ближе к проливу судов стало еще больше. Но в планы Антона вовсе не входили нежелательные встречи, а потому его небольшой отряд обходил всех встречных. Днем выручало то, что суда возвещали о своем нахождении дымами, и тогда два русских корабля уклонялись в сторону, обходя обнаруженных по большой дуге, благо сами дымного шлейфа не давали. Ночью помогали гидрофоны. Вот так они и остались не замеченными никем.
К проливу подошли с наступлением темноты, намереваясь за ночь проскользнуть через него и в достаточной мере отдалиться в Восточно-Китайское море. Только там, на открытых просторах, Антон собирался взять курс в Желтое море, а дальше на Артур. Задачка непростая, но выполнимая – с теми-то преимуществами, что имелись у него. «Чукотка» вполне могла поддерживать постоянную скорость в семнадцать узлов, а при необходимости в течение нескольких часов даже держать двадцать один узел. Много было пролито пота, свернуто мозгов и затрачено денег на переоборудование этого грузо-пассажирского судна, не говоря уже о его покупке, но результат радовал. Турбины придали ему резвости – теперь за ним мог угнаться далеко не каждый военный корабль.
«Росич» подобно сторожевому псу крутился вокруг матки, время от времени ложась в дрейф, прощупывая гидрофонами окружающие воды. Песчанин скрежетал зубами оттого, что не может себе позволить немного поохотиться, – настолько активным было здесь движение. Они едва успевали отворачивать в сторону, чтобы не слишком приближаться. Ходовых огней не зажигали, шли в полной темноте: ну его к ляду, попадется еще какой крейсер да решит устроить досмотр. А так… Тишком-бочком, только бы не заметили.
Пролив миновали удачно, и, когда взошло солнце, были уже в открытом море, вне видимости берегов. Антон едва сумел перебороть себя, чтобы не вернуться к первоначальному плану. А планировал он, оставив матку в открытом море, заправить цистерны под завязку и рвануть на «Росиче» наводить порядок в Корейском проливе: худо-бедно, но несколько транспортов он вполне реально мог оприходовать, а то и какой боевой корабль. Понятно, что сейчас так не принято, сначала будьте любезны остановите судно, досмотрите, снимите экипаж – и только потом пускайте его на дно, причем не имеет значения, нейтрал это с контрабандой или военный транспорт противной стороны. Вот не трогай некомбатантов – и все тут. Если по тебе с палубы транспорта хоть из револьвера стрельнули – тогда да, тогда топи без зазрения совести, а до того – ни-ни. Идиотизм.
Когда проходили на траверзе Чемульпо, вновь ручки зачесались. Ну почему, собственно говоря, нельзя? Ведь противник. Сейчас в этом порту идет весьма активный каботаж, корабли ходят пачками, доставляя различные грузы – от продовольствия до огневого снаряжения, – а также живую силу: без пополнения никак. Ну хоть парочку транспортов, удачно сложится – можно на пару тысяч уменьшить армию микадо. Отчего-то о том, что там вполне живые люди, Песчанину не думалось. Просто голые цифры, и все, ни лиц, ни осознания того, что вот сейчас он с легкостью рассуждает о том, чтобы уменьшить на пару-тройку тысяч армию Японии, – а ведь это крестьяне, рабочие, интеллигенция, у всех у них семьи, дети, старики, которые ждут возвращения своих сыновей. Но нет, просто голые цифры. Может, оттого, что он старался не думать о них как о людях? Да нет. Все иначе. Он до сих пор не воспринимал все это настолько серьезно. Что было до этого момента? Остановили шхуну, сняли экипаж, расстреляли пустое судно. Все. Конечно, ему приходилось убивать, но это несколько другое: масштабы не те.
– Что так задумались? – обратился к пригорюнившемуся командиру Кузнецов.
– Это вы, Виктор Михайлович? – обернувшись, узнал Антон старпома, который в настоящий момент должен был отдыхать: вахту стоял сам Песчанин. – Да вот думаю. Рвануть бы сейчас в Чемульпо – там наверняка сейчас не протолкнуться от транспортов, – наделали бы шороху.
– А оно того стоит?
– О чем вы?
– Ну наделаем мы шороху, всполошим япошек раньше времени – и чего добьемся? Не-эт, Макаров прав, если есть вариант ввести сразу отряд, отряд и надо вводить, чтобы как гром среди ясного неба.
– Вы думаете, я этого не понимаю?
– Уверен, что понимаете. Вот только маетесь, так как долго готовились к этому, казалось бы, вот уже на месте и противника можете достать, и деться ему некуда, и корабль хочется пустить как гончую, потому как палуба жжет ноги, а опять нужно ждать.
– Один в один.
– Знаю. Самого трясет так, что моченьки никакой. Тем более что меня ведь в Артуре и списать могут.
– Это еще с чего?
– Так на пенсии.
– Вы думаете, там настолько все хорошо с офицерским составом, что вот так легко отмахнутся от офицера, пусть и пенсионера, который имеет опыт вождения данного корабля? Не смешите. Как бы вам не пришлось еще и вступить в командование каким из «Росичей» – я бы именно так и сделал.
– Вашими бы устами да мед пить.
– Так хочется в бой?
– Я пришел на флот, когда война с турками уже закончилась, всю жизнь только и делал, что готовился к войне, серьезно так готовился, без дураков. Поначалу это была просто юношеская восторженность, потом повзрослел, но оттого, что ума поприбавилось, пыла ничуть не утратил и продолжал совершенствоваться, знакомиться со всем новейшим, до чего вообще мог дотянуться. По боевой подготовке неизменно в первых был. Я всю свою сознательную жизнь готовился постоять за Родину, а как пришел момент – оказался не у дел.
– А как так случилось, что, будучи на хорошем счету, вы не смогли сделать карьеру?
– Ну не всем ведь быть адмиралами… – Но, увидев, что Песчанина ответ не удовлетворил, махнул рукой и закончил: – Пустое, Антон Сергеевич.
– Ну, нет так нет. – Антон поднял трубку. – Машинное, стоп машина. – В дальнейших командах необходимости не было. Акустик на вахте, а стало быть, как только машина остановится, сразу же примется обшаривать окружающее пространство. Не сказать, что ночь была из самых темных, но все же безлунная, так что работа для гидрофонов имелась.
Машина замерла, и ставший уже привычным гул работающих механизмов прекратился. Едва это произошло, Василий тут же нахлобучил головные телефоны и, устроившись поудобнее, начал вращать маховики настройки гидрофона. Дело привычное, чего уж там. Конечно, в Охотском-то море не так часто приходилось практиковаться, но как только вышли в Японское, а уж тем паче приблизились к проливу, то работы было столько, что только и успевай поворачиваться.
С начала похода Василий уже успел окончательно перепутать день и ночь, так как его вахты были только по ночам: днем ему давали отоспаться. Мало того – его никогда не привлекали на приборку или на другие работы, если только прибраться у себя в посту. Антон Сергеевич, ну то есть их благородие, строго-настрого запретил трогать акустика. И то верно. Камни носить не приходится, но за ночь так наслушаешься, что к утру голова как чугунная, едва донесешь ее до подушки – и все, словно свет выключают. А ему нужна голова светлая, чтобы не услышать того, чего и нет, – и вовсе и наоборот, не пропустить того, что появилось.
Маховики вращаются, чисто. Стоп, а это что? Так, подправить еще чуток, еще малость, нет, назад. Есть. Странный звук. Вроде как похоже на тот, что слышал на пластинке, но другой, ну это-то понятно, а вот характер звука… Ну да, крейсер. Нет, точно крейсер.
Несмотря на то что с практическим опытом у Малкина было слабовато, работал он над овладением специальностью весьма вдумчиво. Если бы ленился, нипочем не записали бы в основной состав, – а так вот он, на «Росиче», а не на «Чукотке», и не гадает, возьмут в экипаж миноносца или нет. Так что очень много времени он посвящал прослушиванию пластинок с записями шумов самых различных кораблей, какие только сумели записать в НИИ. Мало того – он был уверен, что непременно сумеет опознать те суда, шумы которых неоднократно прослушивал, но они пока не попадались. Впрочем, в этом нет ничего удивительного: эвон сколько кораблей понастроено.
– Ваше благородие, акустик, пеленг семьдесят, шум винтов, цель одиночная, классифицирую крейсер, большая дальность.
– Принял. Сигнальщик, цель по пеленгу семьдесят. – Антон положил трубку и хищно улыбнулся: да пошло оно все. Ну нет больше мочи терпеть. А потом, пусть еще поймут, что это было. Все, решено. Песчанин вооружается гарнитурой радиостанции – радист сейчас отдыхает, он ведь не железный, опять же один, так что радиостанция настроена на телефонный режим, с коим любой вахтенный вполне справится. – «Матка», здесь «Ноль первый», прием… – Можно обойтись и без позывных – прослушивать все одно некому, – но лучше уже начинать привыкать.
– «Ноль первый», здесь «Матка», прием.
– Пеленг семьдесят, обнаружен корабль, предположительно крейсер, большая дальность. Отворачивайте на курс двести семьдесят. – Крюк изрядный выйдет, но лучше так: уже через пару часов начнет светать, так что пусть матка держится подальше.
– Пеленг семьдесят, предположительно крейсер, отвернуть на курс двести семьдесят. Прием.
– Все верно. Подтверждаю. Прием.
– Принял. Выполняю. Конец связи.
– Ваше благородие, по пеленгу семьдесят цель не обнаружена.
Ага, это сигнальщик. Выходит, идут с потушенными огнями. И что это значит? А то и значит, что это японец: к гадалке не ходить, блюдут светомаскировку. Ну-ну. А мы поглядим, кто это там такой умный.
– Машина, полный вперед. Курс семьдесят. – Вода под кормой забурлила, и потерявший было ход миноносец вновь начал увеличивать скорость. Рулевой послушно переложил штурвал, и «Росич», слегка завалившись, начал менять направление движения.
– Я правильно понимаю, Антон Сергеевич, вы собираетесь его атаковать?
– Правильно, Виктор Михайлович. – Антон включил колокола громкого боя, и по всем отсекам кораблика разнесся сигнал боевой тревоги. Отдыхающая смена с нескрываемым возбуждением посыпалась со шконок и бросилась по местам согласно боевому расписанию. Еще бы! Это там, в Охотском море, они все время бегали за рыбаками, а здесь тревога могла означать только одно: на горизонте враг. Вот сейчас они им зададут. Век помнить будут.
– А как же приказ Макарова?
– Приказ – это замечательно, да только поглядите, какая темная ночь. У нас оптика, специально приспособленная для наблюдений в ночных условиях, у японцев, да и ни у кого другого, этого нет и в помине, так что обнаружить нас у них вряд ли получится. Атакуем с пятнадцати или семнадцати кабельтовых – и отвернем.
– А если это, к примеру, англичанин?
– Ну и что? Нечего в районе боевых действий с погашенными огнями шастать.
– Ну а если это какой-нибудь авизо? Не жалко мин – они ведь переделанные, дальнеходные?
– А война – она вообще штука затратная. А потом, цена даже новых четырех торпед и даже самого старого авизо несопоставимы. Николай Николаевич, готовьте все четыре аппарата, – сразу же встретил минного офицера Антон.
– Есть, – только что был – и вот словно ветром сдуло.
– Вижу цель, пеленг двадцать! – Сигнальщик взволнован, едва не дает петуха. Ну да оно и понятно – первое сближение с боевым кораблем. Это потом парнишки пообвыкнут, а сейчас для них все в новинку, нервы на пределе.
– На дальномере.
– Цели не наблюдаю. – Понятно, это в ночную оптику корабль уже определился, на дальномере она послабее будет. Как бы то ни было…
– Курс тридцать пять. – Нужно взять упреждение, чтобы торпеды имели возможность поразить цель с как можно большей дистанции.
– Есть курс тридцать пять.
Вновь легкий крен – и «Росич», рассекая водную гладь со скоростью в тридцать пять узлов, устремляется напересечку противнику. Его пока не видно, но это только пока. Аппараты к бою изготовлены, экипаж стоит по боевым постам, ребята заметно нервничают, напряжение ощущается прямо-таки физически. Ну, Господи помилуй.
– Вижу цель! Дистанция двадцать четыре кабельтовых!
Вот и ладушки. Ход тут же снижается до крейсерских десяти – незачем выдавать себя бурунами, да и торопиться некуда. Антон приникает к ночной оптике, которая в настоящий момент застопорена в боевом положении и выполняет роль прицела. Корабль виден смутно, только очертания – ни принадлежности, ни класса установить не получается. Хотя, судя по контурам, на крейсер все же не тянет, водоизмещение тысячи три-четыре, но это так, умозрительные заключения, основанные на среднепотолочных данных. Две слегка скошенные назад трубы. Вроде вырисовываются очертания орудий, но полной уверенности нет. А с другой стороны, на гражданское судно не похож.
– Доверни на пару градусов вправо. – Рулевой послушно выполняет команду, и контур корабля начинает перемещаться в намертво закрепленной оптике, вроде нормально. – На дальномере.
– Дистанция двадцать кабельтовых.
Рано. Мины будут запускаться на тридцатиузловой скорости, дальность хода в двадцать два кабельтовых – нужно отыграть еще хотя бы пару для полной уверенности, тем более что обстановка вполне это позволяет. Цель опять смещается, по прикидкам, идут двенадцатиузловым ходом или около того.
– Еще вправо на один градус.
– Есть право на один градус.
Вновь корабль перемещается немного назад. Вроде нормально получается с упреждением. Дальномерщик продолжает выдавать дистанцию. Ага, восемнадцать кабельтовых. Пора!
– Первый пошел!..
– Первый пошел! – вторит Некляев, минный офицер «Росича». Толчок. Легкая дрожь палубы под ногами. Всплеск.
– Второй пошел!..
Все, теперь пора отваливать. Попадут торпеды в цель или нет, уже не имеет значения – нужно уходить. Все, что могли, они уже сделали: четыре сигарообразных вестника смерти уже мчатся к своей цели.
– Лево сто!
– Есть лево сто.
Угол довольно велик, а потому, несмотря на небольшую скорость, «Росич» дает ощутимый крен – конечно, не так, как даже на среднем ходу, но все же. Антон замер, наблюдая за секундной стрелкой. Черт, как все же медленно тянется время. На палубе движение, минеры спешно, но без суеты перезаряжают аппараты: все же великое дело тренировка. Время.
Проходит еще несколько лишних секунд, прежде чем раздается взрыв, затем с трехсекундной задержкой еще один. И все, тишина. Похоже, первая и последняя мины прошли все же мимо. Антон вновь приникает к оптике, развернув ее в сторону атакованного противника. Хотя виден только контур корабля, сразу заметно, что он сильно кренится на правый борт. Включилось освещение, но практически сразу погасло – значит, динамо-машина издохла. Замелькали какие-то огоньки, которые начали беспорядочно метаться по палубе: не иначе как члены экипажа вооружились фонарями. Крен продолжает неуклонно расти, вот он достиг угрожающего угла – и корабль начинает опрокидываться. Антон как завороженный наблюдает за этой картиной агонии. Попробовать кого-нибудь спасти? Ну уж нет. Не дай господь, окажется, что это какой-нибудь нейтрал. Да и парням сейчас ни к чему смотреть на людей, беспомощно болтающихся в воде и молящих о помощи. Одно дело представлять себе эту картину, совсем другое – наблюдать воочию. Нужно отправляться на поиски «Чукотки», здесь они свое дело уже сделали.

– Ваше превосходительство, вы приказали сообщить в любое время, если на связь выйдет прапорщик Песчанин.
Дукельский, вытянувшись в струнку, стоял перед Макаровым, который со сна часто моргал и никак не мог сосредоточиться. Чертов Того – и неймется же ему, – этой ночью была повторная попытка запереть проход, а как следствие – бессонная ночь для адмирала, которая по счету. Слава богу, с брандерами разобрались, японцам так и не удалось повторно перекрыть фарватер, хотя они и задействовали шесть пароходов под прикрытием двух дивизионов миноносцев.
В Артуре сейчас с легкими силами было не сказать что плохо – просто катастрофа, в строю было всего-то шесть миноносцев, остальные в ремонте. Но убранный-таки из прохода «Бывалый» позволил выйти в море «Новику» и «Боярину», команды которых долгое время изнывали от безделья и злости. Сегодня ночью они оторвались на всю катушку, вымещая весь накопившийся негатив на противнике, и три потопленных миноносца тому подтверждение. Степан Осипович и сам не удержался – отмахнувшись от всех уговоров, он поднял свой флаг на «Новике» и лично участвовал в бою за проход. И вот теперь решил немного вздремнуть, хотя бы часик.
Наконец сказанное флаг-офицером, с виноватым видом стоявшим сейчас перед ним навытяжку, дошло до сознания Макарова, и тот, резко потерев лицо, тут же взглянул на часы. Меньше часа. Он проспал меньше часа – выходит, что и не поспал, а всего лишь вздремнул. Да-а, все же возраст берет свое, в молодости у него энергии хватало куда на большее. Ладно, отоспимся на том свете.
– Читайте.
– «Будем в пределах видимости крепости в девять часов. Песчанин». – Опять быстрый взгляд на часы – да что ты будешь делать, никак не получается сосредоточиться. Ага, восемь тридцать.
– Передайте Матусевичу мое распоряжение. Крейсерам в полном составе выдвинуться на внешний рейд. При получении от наблюдателей на Электрическом Утесе сообщения о приближении «Чукотки» и «Росича» идти на сближение.
– Миноносцы?
– Нет. Им и без того за последнее время достается, а усталость имеет свойство накапливаться. Не хватало еще начать по-глупому нести потери, только потому что экипажи переутомились. И если вам не трудно, разбудите меня, как только корабли сблизятся. Что-то я совсем расклеился – думаю, что час у меня всяко-разно будет.
– Непременно, ваше превосходительство.
Как только дверь за Дукельским закрылась, Макаров мельком взглянул на календарь. Надо же, первое июня, Песчанин точен. Что же, сам он тоже выполнил все намеченное – вон проход расчистили, как и обещал. Довольно улыбнувшись, Степан Осипович откинулся на подушку и, перевернувшись на другой бок, натянул на себя плед, а уже через минуту каюта наполнилась легким храпом уснувшего на кожаном диване адмирала.
За то время, что прошло после памятного боя у Циньчжоу, успело произойти несколько событий. Победа в этом бою, в большей степени обусловленная именно вмешательством моряков, подбросила весьма увесистую гирьку на весы Макарова в его подковерной борьбе за сосредоточение командования в одних руках. В немалой степени этому способствовало то обстоятельство, что, благодаря доставленным беспроволочным телеграфам, удалось наладить связь с Инкоу, откуда телеграммы прямиком направлялись в Мукден к наместнику. В одной из телеграмм Степан Осипович горячо уверял Алексеева, что вопрос о единоначалии в Артуре необходимо решить в кратчайшие сроки, ибо у него, Макарова, имеется план мероприятий по укреплению обороноспособности Квантуна и недопущению захвата японцами столь необходимого им города Дальнего с его портом. И это в то время, как настроения сухопутного командования указывали на то, что рассматривается только вопрос о скорейшем отходе к крепости, но никак не о недопущении японцев на полуостров.
Алексеев отреагировал незамедлительно. Конечно, он не любил Макарова, и его успехи не так чтобы и сильно радовали наместника, но Макаров был моряком, а тут уж в дело вступала кастовость. С другой стороны, нелишним было указать его величеству, что моряки, несмотря ни на что, бьют японцев и в море, и на суше. Эвон японцы устроили диверсию и затопили русский пароход в проходе, но моряки не только не опустили рук, а подготовили операцию, в результате которой адмиралу Того были нанесены огромные потери. Стессель настолько плохо организовал оборону цзиньчжоуских позиций, что если бы не вмешательство моряков, то русские части непременно сбили бы оттуда. Алексеев не преминул в красках расписать все недостатки и то, как это сумели компенсировать моряки, вспомнил он и установленные открыто орудия, которые были приведены к молчанию уже через несколько часов после начала боя, и об имеющихся в наличии и никак не использованных аэростатах, кои так успешно применили моряки. Одним словом, писано было много, а как результат – его величество принял именно то решение, которого так добивался Алексеев.
Сейчас на тафаншинских высотах спешно возводилась оборонительная линия, на закрытых позициях устраивались батареи полевых орудий. По ночам на старых позициях демонтировались орудия и переправлялись на новые, а вместо них ставились муляжи. Солдаты не скрываясь подновляли укрепления, демонстрируя готовность держаться там и дальше, в то время как за их спинами готовилась та линия укреплений, которую, собственно, и собирались удерживать русские.
Землю вспороли зигзаги окопов в три линии с такими же зигзагообразными ходами сообщений. На позициях появились блиндажи, которые перекрывались бревнами в три наката, что позволяло им выдержать даже прямое попадание стопятидесятимиллиметровых снарядов полевых мортир. Но самое главное – возводилось двадцать дзотов, которые должны были перекрыть сплошным пулеметным огнем все пространство перед линией обороны. Перед траншеями вырастали проволочные заграждения из колючей проволоки.
Как только Рашевский разработал новую систему обороны, материалы посыпались как из рога изобилия. Концерн, эта темная лошадка, щедрой рукой раздавал лес, цемент, ту самую колючую проволоку, закупленную в огромных количествах в САСШ. Нет, все это закупалось, но как. Командование только и успевало писать расписки о выплате за все предоставленное по окончании военных действий, и представителям концерна этого было вполне достаточно. У них же было закуплено две сотни пулеметов, сумели они предоставить в достаточном количестве и патроны, которыми, как оказалось, были забиты их склады. В войска поступило и кое-что новое. Гранаты были придуманы уже давно, но те поделки можно было именовать только бомбами, а вот то, что предоставил концерн, могло именоваться именно гранатами. Всплыли на свет божий и минометы. Представители концерна провели демонстрацию этого оружия, и Белый, он сейчас командовал всей артиллерией на Квантуне, остался им весьма довольным. Легкие, маневренные, способные вести навесной огонь, перекрывая практически все мертвые зоны, минометы должны были сказать свое веское слово в этой гористой и сильно пересеченной местности. В настоящий момент для их освоения был уже выделен личный состав, вот только успеют ли они в достаточной мере овладеть новым оружием до того, как навалится противник, было еще непонятно.
Макаров не раз и не два задавался вопросом: почему происходит именно так? Предоставь концерн все это раньше… И тут же сам себе и отвечал: все было бы так же. От них попросту отмахнулись бы, как, впрочем, это, по сути, и произошло. Ведь не вчера стало известно о пулеметах, не вчера Песчанин обратился к Рашевскому с предложением о переоборудовании позиций, и не просто с предложениями, а с конкретными расчетами и в готовности передать очень многое из того, что потребуется для ее возведения. Слишком поздно? Как бы не так. Не прошло и двух недель после того, как было принято решение о возведении новой линии укреплений, – и она уже практически готова, и это притом что новый рубеж намного длиннее первого. Да, для его возведения пришлось привлечь практически весь личный состав дивизии, на время превратившийся в землекопов, каменщиков, плотников, но ведь это возможно…
Все просто. В России, увы ей, новаторы могли предложить что-то новое и полезное не системе, а лишь отдельным личностям. Вот попытался Песчанин выдать на-гора свои задумки при Стесселе – и напоролся на глухую стену непонимания. Повторная попытка его друзей, когда у руля были уже Макаров и Кондратенко, генерал новой формации и передовых взглядов, – и дело пошло, так как они уже руководствовались не вопросом «как бы чего не вышло», а только лишь стремлением удержать Квантун, удержать во что бы то ни стало.
Похожая история и с бронепоездами, оказавшимися главной ударной силой в происшедшем сражении и нанесшими основные потери противнику. А ведь они были построены не благодаря распоряжению Стесселя, а именно по приказу Макарова, силами флота и концерна. Более того, и в бою они действовали, руководствуясь собственной инициативой, практически не согласовывая своих поступков с сухопутным командованием. Только когда наметилась критическая ситуация на левом фланге, Покручин проинформировал Надеина о своем намерении выйти во фланг и тыл атакующим с намерением нанести сокрушительный удар. Благо Надеин или его начальник штаба, чего уж сейчас-то, быстро сориентировался и стянул все, что только было возможно. А если бы моряки планировали свои действия совместно с командованием дивизии, то тут уж подготовленный заблаговременно контрудар обещал наворотить таких дел, что русские могли бы не просто удержать свои позиции, а погнать противника обратно, возможно, и разбить наголову.
Все это время, с момента назначения его командующим, Макаров метался между Нангалином и Порт-Артуром, а потому выматывался до последнего. Нет, он не мог ничего предложить по производству работ, тем более что сам Кондратенко был по образованию военный инженер, но старался держать руку на пульсе. Как только стало ясно, что проход вот-вот будет свободен, Степан Осипович полностью сосредоточился на эскадре. Нужно было готовить корабли и, самое главное, личный состав к боевым будням. Только перехватив инициативу на море, Россия могла победить в этой войне, он всегда верил в это, а стало быть, ему придется продолжить спор с Того и заставить его отступить. Тем более что для этого у него был неплохой шанс: за время стояния успели отремонтировать все корабли и даже провести профилактические работы по переборке машин. Плохо было с миноносцами – чего уж там, просто катастрофа, – но приходилось играть теми картами, которые были сданы.
Когда Дукельский в очередной раз разбудил Макарова, тот проснулся уже куда более бодрым. Нет, полностью восстановиться не получилось, но и состояния полной разбитости тоже не было. Наскоро приведя себя в порядок, Степан Осипович поднялся на мостик. Понятно, что в море нечего и думать о том, чтобы принимать доклады, и по большому счету ему тут вообще было не место, но он хотел лично присутствовать при прибытии этих кораблей. Это были не просто корабли – это был его залог на успех в предстоящих боях. Эти два корабля были вестниками того, что переход небольшого отряда по Желтому морю – это не иллюзия, а вполне свершившийся факт, и если это возможно для двоих, то по силам и десятку, тем более что десяток будет куда опаснее.
Организация встречи оказалась нелишней, так как напересечку «Чукотке» и «Росичу» уже двигались два отряда из четырех легких крейсеров и четырех миноносцев. Возникшие русские крейсеры вынудили противника изменить курс и ретироваться, бессильно наблюдая со стороны за тем, как в крепость проходит транспорт с необходимыми для осажденной крепости грузами. А чем еще мог оказаться этот пароход?
Было у этого выхода еще одно значение. Как видно, появление на блокирующей линии одних только легких сил говорило о том, что Того еще не имеет информации, что проход удалось расчистить. Возможно, у него были сведения от участвовавших в ночном бою командиров миноносцев, но появление легких крейсеров, имеющих куда более мелкую осадку и габариты, вовсе не означало, что проход свободен. Затонувший пароход вполне могли и развернуть вдоль прохода, что позволило бы вывести «Новика» и «Боярина». А вот выход всех крейсеров уже говорил однозначно о том, что проход свободен. Это обстоятельство неизменно должно было оказать влияние на дальнейшие действия японского адмирала. А вот какими они будут? Что же, война план покажет.
– Экипа-аж! Сми-ирна! Ваше превосходительство, плавбаза «Чукотка» и миноносец «Росич» прибыли в ваше распоряжение. Личный состав здоров, матчасть исправна. Командир миноносца «Росич» прапорщик Песчанин. – Антон, не скрывая своего радостного возбуждения, смотрел на адмирала, который ему показался несколько усталым, ну да не на пикнике – чай, тут война. Сам он тоже изрядно устал – все же больше недели в море в постоянном напряжении, – но он был и помоложе.
– Вольно.
– Вольно!
Макаров внимательно осмотрел экипаж этого кораблика, только что завершившего трудный переход по водам, где господствовал противник. Господи, да ведь это же самые настоящие мальчишки, им еще года по два-три до призывного возраста. Но орлы. Глаза горят лихорадочным огнем, лица полны задора, ну ничуть не уступят бывалым морякам. Отдельной группой стоят офицеры и унтеры. А вот тут полный контраст – все отставники, хотя и выглядят бодро, но видно, что годы у них уже не те, хотя, как говорится, есть еще порох в пороховницах. А вот знаков различий никаких. Кхм.
– Прапорщик, давайте пройдем в вашу каюту.
– Прошу, ваше превосходительство. Виктор Михайлович, командуйте.
– Что так-то, по имени-отчеству, перед строем? Непорядок, – когда они наконец оказались в каюте Антона, попенял адмирал.
– Так звание только у меня, остальные по-прежнему являются бойцами Магаданского ополчения.
– Мой недосмотр. Наверное, старею. Сегодня же представьте списки Петру Афанасьевичу, он командует отдельным отрядом истребителей, в который войдут оба корабля.
– Слушаюсь.
– Докладывайте, как прошел переход.
– Прибыв в Магадан, я организовал рейд по Охотскому морю, уменьшив рыболовный флот японцев на двенадцать вымпелов. Паре судов я дал уйти, чтобы до противника дошло, что «Росич» сейчас охотится в тех водах в составе ополчения.
– Могут и корабли подтянуть.
– Сомнительно, ваше превосходительство, сейчас для них главное – Порт-Артур и Владивосток, а вот если с этим разберутся, тогда вполне возможно.
– Продолжайте.
– Переход прошел без происшествий, нам вполне удалось проскользнуть незамеченными.
– Никого не пытались атаковать? – Макаров вперил в Песчанина внимательный взгляд, и тот, не выдержав, потупился.
– На траверзе Чемульпо нами был обнаружен крейсер, который шел без ходовых огней, я принял решение об атаке.
– Вы с ума сошли?! Откуда уверенность, что это японский корабль?!
– Я в своем уме, ваше превосходительство. Если это был нейтрал – это он сошел с ума, решив бродить по театру военных действий без ходовых огней.
– Прапорщик, запомните раз и навсегда: с вольницей покончено с того момента, как на ваших плечах оказались погоны. Вы получили конкретный приказ не ввязываться в бой без крайней на то необходимости. Вы считаете, что вправе игнорировать мои приказы?
– Никак нет.
– Тогда как мне расценивать ваши действия? Молчите? – Макаров смотрел на Песчанина не то что осуждающе – нет, он готов был съесть этого глупца с потрохами, целиком и без остатка. Господи, ну где у него были мозги, когда он решил атаковать неизвестный корабль? – Значит, так. Если выяснится, что вами был потоплен японец, так тому и быть, вот только на награды не надейтесь, но если это окажется нейтрал… Ну, я не знаю. Не в моем характере выдавать своих подчиненных, но если все сойдется на вас…
– Я все понял, ваше превосходительство. Что же, отвечу по всей строгости.
– Да уж придется. Вас не заметили? – тут же переменился Макаров. Сейчас он просто олицетворял пословицу «И хочется, и колется, и мамка не велит». Вот хотелось ему похвалить Песчанина, так как отчего-то в том, что потоплен японец, сомнений не возникало, но нельзя. Это же просто безобразие, что он себе позволяет. Да если каждый прапорщик или мичман…
– Атака была ночью, видимость очень плохая, дистанция в восемнадцать кабельтовых – сомнительно, чтобы нас смогли рассмотреть.
– Ладно, забудем пока об этом. Пока. С чем прибыли?
– На «Чукотке» имеется половина от полного запаса топлива. Складировано тысяча фугасных снарядов калибром семьдесят пять миллиметров, четыре самодвижущихся мины. Также нами доставлено продовольствие, консервированные рыба и красная икра. Я подумал, что для госпиталей будет полезным иметь в своем рационе эти продукты. Это будет передано безвозмездно. Не надо на меня так смотреть, ваше превосходительство, – вскинулся Антон заметив ироничный взгляд адмирала. – Я не собираюсь таким образом ничего покупать, в том числе и вашу благосклонность. Это было запланировано изначально.
– Так же, как и подготовка более чем трех сотен сестер милосердия в детском приюте и целый склад медикаментов и медицинского инвентаря?
– Именно так. А еще – выгрузка продовольствия даст понять возможным японским шпионам, что «Чукотка» является обычным транспортом, доставившим в Артур продовольствие. Будем надеяться, что объемам они не придадут большого значения. Опять же в акватории нашего завода мы вполне в состоянии обеспечить секретность.
– Ох и странные вы, господа «Росичи». Есть еще что-то, чего я не знаю?
– Возможно, ваше превосходительство.
– А вам не кажется, что старшему воинскому начальнику в осажденной, да чего уж, именно в осажденной, крепости стоит знать несколько больше, чем вы решите рассказать?
– Мы – гражданское предприятие. Но в силу сложившихся условий вы, разумеется, будете в своем праве, если решите поставить у нас все с ног на голову. Вот только вся наша скрытность до этой поры шла лишь на пользу, а не во вред.
– Если забыть последнюю выходку…
– Она не имеет никакого отношения непосредственно к концерну.
– Что ж, тоже верно. Ну, пока вас не объявили пиратом, – Макаров все же не удержался и ухмыльнулся, – поступаете в распоряжение Науменко. Кстати, на «Чукотке» случайно не предусмотрена возможность установки артиллерии?
– Имеются фундаменты для шести семидесятипятимиллиметровых орудий.
– Маловато, но все лучше, чем ничего. Установка не займет много времени?
– Никак нет. Орудия можно установить в течение суток, а возможно, и меньше.
– Элеваторы, я так понимаю, не предусмотрены?
– Имеется только один, но это скорее для пополнения боекомплекта на миноносцы, а так, при случае, придется разносить вручную.
– Неразумно.
– Матка переоборудовалась из обычного грузопассажирского судна, нас интересовали только удачные обводы корпуса, чтобы можно было добиться достаточно высокой скорости. Если бы строилось специальное судно, его можно было бы спроектировать куда удачнее, а переделка – она и есть переделка.
– Согласен. Напоследок напоминаю в последний раз. С вольницей покончено.
– Есть.

Глава 2
Западня

– Да-а, завертелось тут у вас, – когда с приветствиями было покончено, произнес Антон, нарочито почесав затылок.
– А ты как думал! – довольно улыбнулся Сергей.
В настоящий момент оба бронепоезда находились в районе Нангалина. Несмотря на то что на фронте наметилось затишье, эти подвижные батареи, столь хорошо проявившие себя в бою, все время находились на боевом дежурстве. Правда, был поочередный отвод для ремонта, но сейчас оба были в строю. Однако там произошла некоторая реорганизация. Участие в памятном бою показало, что оба состава хороши именно как подвижные, маневренные батареи, а вот применение их в качестве фронтовых было крайне нежелательным. Слабое бронирование, вследствие чего весьма существенные потери, низкая скорострельность орудий, сам весьма мощный калибр, дистанция огня диктовали иную тактику применения этих боевых единиц, а именно – с закрытых позиций и вдали от линии фронта.
Исходя из этого, было принято решение о замене десанта и сокращении его численности до пятидесяти человек. Роту Звонарева в полном составе перевели на другой бронепоезд, который планировалось сделать именно фронтовым, а соответственно и десант там должен был быть из подготовленных людей. Подразделение Сергея настолько хорошо проявило себя в прошедшем сражении, что его не задумываясь перебросили на новодел, тем более что он принимал участие в строительстве первых бронепоездов, значит, окажется полезным и при строительстве нового.
В депо сейчас велись работы по постройке этого нового типа бронепоезда. Его отличало куда более мощное бронирование, толщина которого доходила до сорока миллиметров в бортах, так что полевым орудиям он был уже не по зубам. На одной четырехосной платформе в разных концах устанавливались два семидесятипятимиллиметровых полевых орудия в поворотных башнях. Конструкция получалась несколько неуклюжей и угловатой, но иначе никак: нет тут пока танковых орудий, и ничего с этим не поделаешь. Всего состав включал в себя паровоз с тендером, две орудийные платформы, десантный вагон, две двухосные платформы с ремонтным материалом, на которых должны были располагаться в укрытии из шпал пулеметные точки. Практика показала, что полотно нужно все же зачищать, не то и до беды недолго. Была и новинка: между десантным вагоном и артиллерийской платформой нашла свое место еще одна четырехосная платформа с хорошо бронированными стенами, вот только крыша у нее отсутствовала, а борта были всего метр высотой. Здесь расположились четыре миномета – уж больно живо стояла картина засевших за железнодорожным полотном японцев, которых не могли достать ни артиллерия, ни винтовки. Командиром батареи назначили прапорщика из запасников. По предложению Сергея командир бронепоезда отправил новоявленных минометчиков к Гаврилову: если где и могли преподать им урок, то только там.
Именно благодаря этому Сергей и имел возможность повстречать друга в тот же день, когда он прибыл. Правда, встреча состоялась уже поздно вечером. Звонарев весь день провел в депо, Песчанин занимался вместе с тестем перераспределением личного состава, укомплектовывая «росичи». Но вот на землю опустилась ночь, и у них появилось время, чтобы отпраздновать встречу. Ну, без фанатизма – пришлось ограничить себя только легким вином: не хватало еще наутро маяться с похмелья.
– Стало быть, Макаров не оговорился, когда назвал себя старшим воинским начальником в Порт-Артуре?
– Читай, на Квантуне. Тут такая подковерная резня была, что мама не горюй. Сразу, как только утвердили назначение Макарова, тот озаботился отправкой Стесселя в Чифу, выделив для этого целых четыре миноносца, – считай, целую операцию под это провернул. Хотел было и Фока отправить, благо тот уже на поправку пошел: очень не понравилось Степану Осиповичу, как тот противодействовал десантной операции японцев, – но раздумал. Знаешь, у Фока весьма высокий авторитет у личного состава дивизии – ну ничуть не меньше, чем у Кондратенко.
– Этот умник еще доставит проблем, попомни мои слова.
– Может, ты и прав, но видишь ли, тут не все столь однозначно. Командир он довольно неглупый.
– Может, и неглупый, да только если бы Семен не позаботился о нем, то наверняка сдал бы позицию – не помогли бы и бронепоезда.
– Возможно, но не факт.
– Ты его не больно-то защищай. Если бы не его гениальное командование, то в той истории Артур продержался бы еще как минимум месяц. После гибели Кондратенко он только и делал, что сдавал одну позицию за другой, быстро доведя ситуацию до критической.
– Это если исходить из тех данных, которыми располагаешь ты. А могут ли твои данные быть полными, позволяющими сделать однозначный вывод? Сомневаюсь.
– Ох, Сережа, тебя послушать – так и Ренненкампф в известной нам истории невинный агнец, а ведь его действия повлекли поражение русских в Пруссии, и именно благодаря им была наголову разбита вторая армия под командованием Самсонова. Фок когда-то был лихим офицером, участником турецкой кампании, обороны Шипки, но сейчас он если и не предатель, то балласт. Кстати, Ренненкампф уже отличился в ходе подавления «боксерского» восстания и вполне будет лихо и грамотно воевать с японцами, но в четырнадцатом году попросту подставит русскую армию. Так что не больно-то доверяйся чувствам. Не хватало еще, чтобы Фок к Первой мировой тоже командовал какой-нибудь армией.
– Опять ты рассуждаешь, основываясь на данных, которые были обнародованы в советское время, но ведь мы знаем, что историю пишут победители.
– Не тот случай. Ренненкампфа отстранил от командования император, Советы его только расстреляли.
– Но ведь не отдал под суд!
– Может, ты и прав. Ладно, хватит о высоком. Объясни-ка мне, любезный, что же ты вытворяешь? Я там распинаюсь, расписывая, в каком ты тихом месте, а ты тут в штыковую ходишь!
– А откуда…
– Ну, о твоей лихой атаке разве только ленивый в Артуре не знает, опять же награда боевая за красивые глазки не дается. Не смотри на меня так. Да, я только сегодня приехал. Да, времени собирать сплетни у меня не было. Но ты забываешь, что непосредственным начальником у меня мой тесть, так что он мне многое порассказал. И про минную постановку, и про Цзиньчжоу.
– Ну, так уж вышло, – тяжко вздохнув, потупился Сергей.
– Так вышло, говоришь. А ты в курсе, что ваши жены мне устроили форменный скандал и обвинили во всех смертных грехах? Понятно, что нет.
– Вы поссорились с Аней? – тут же вскинулся Звонарев, и на этот раз вид у него был озабоченным.
– Не то слово. Разругались в хлам. Вернее, она разругалась, а мне и ответить было нечего, – вздохнув, ответил Антон.
– Зря это она.
– Зря-а. Ты бы наперед думал, а потом на фронт бегал. Да это бог с ним, помиримся, правда, если ты, дуболом, жив останешься, но ведь тебе неймется. Все решилось, все поняли, что эти бронепоезда на передовую выпускать не следует, а лучше держать в тылу. Ну все нормально, кроме того, что тебе обязательно нужно было напроситься именно на фронтовой бронепоезд.
– Я не просился. Просто так уж вышло. Получил приказ – взял под козырек.
– Вот попомни мои слова: если японцы не убьют – сам грохну. Отработать назад никак? – все же успокоившись, поинтересовался Антон.
– Не. Не поймут.
– Эх, Сережа, Сережа. Ладно, чего уж. Ты там смотри, хотя бы поаккуратнее, у нас еще столько дел, что мама не горюй. Кстати, как там у Гризли?
– Нормально, – заметно оживился Звонарев, когда понял, что гроза вроде как миновала. – Сидит в своем медвежьем углу и в ус не дует. Его как поставили охранять Инченцзы, так он там и торчит, со сменой командования ничто не поменялось. Знаешь, полное ощущение, что о нем попросту забыли, – он ведь был в непосредственном подчинении у Стесселя. Стоит себе часть и стоит. В седьмой дивизии думают, что это подразделение четвертой, а там – что седьмой.
– Бардак.
– Полный. Но Семена устраивает. Как он говорит, и к передовой поближе, и никакого командования.
– Ну а на заводе как?
– Тяжко, как еще-то. Вот вроде тысяча человек, и еще китайцев понабрали, сейчас уже начинаем понемногу к станкам ставить – у кого с овладением специальностью получше, – а людей как не хватало, так и не хватает.
– Ну дак пускай Зимов не разбрасывается.
– А как ему не разбрасываться? Снаряды двух видов дай. Вот сейчас минометы в ход пойдут, и расход у них намечается мама не горюй. Опять мины дай. Гранаты тоже дай. Все пулеметы, что на складах были, уже разошлись. А сколько они патронов сожрут? Наши забитые склады очень скоро опустеют, если производство не будет поспевать. И это только по боеприпасам. Люди в две смены пашут по двенадцать часов.
– А кому сейчас легко? – вздохнул Песчанин, и было это не наигранно, а вполне искренне. – Людей-то не загоняем?
– Ничего, эвон в отечественную не меньше пахали да со скудным пайком, и ничего, выстояли, а здесь и котел изрядный, и медицинское обслуживание, и досуг.
– Ну там-то за Родину, а здесь…
– А здесь наши рабочие за солдатиков жилы рвут. Почитай, все женщины в госпиталях работают, рассказывают муженькам о страдальцах. Опять же разъяснительную работу проводим, фильмы крутим.
– Так, значит, с хроникой пошло?
– Пошло – не то слово. Стессель, кстати, с собой увез чуть не два десятка коробок с пленками, опечатанных, понятно, лично для царя. Под Цзиньчжоу все четыре оператора работали, одного тяжело ранило, да аппарат немного повредило, хорошо, хоть пленки не засветились. Кстати…
– Привез я аппараты, три штуки, больше изготовить пока не успели. Но операторов тут уж…
– С этим проблем не будет: у Палухина сейчас уже дюжина добровольных помощников, прямо-таки влюбленных в синему. Вот смеяться будешь. У нас тут настоящая киностудия.
– Чего-о?
– А того. Кроме как хронику, Палухин начал снимать фильмы. Нет, то, что удалось доставить из заграничных короткометражек, тоже есть, но здесь настоящее немое кино. Со сценарием, смыслом, актерами, субтитрами, чтецом – рабочие и солдаты ведь плохо читают, – под аккомпанемент пианино. Нам, понятно, смешно, но сейчас это просто фурор.
– А как же это?.. Это ты подсказал?
– Нет. Палухин сам догадался. Посмотрел на короткометражки и догадался. Он даже обратился с просьбой о выделении под шапито помещения и получил его, дело еще и прибыльное – жуть, так что, кроме поддержания боевого духа, и копейка капает: зал постоянно битком. Ну и выездные показы на позициях тоже не забывает. В общем, если его не тормознуть, то тут самый настоящий порт-артурский Голливуд выйдет.
– И не надо тормозить. Ты его в свободное плавание, надеюсь, не отпустил?
– Я что, дурной на голову? Быстренько сбацали акционерное общество, у концерна семьдесят процентов, но он доволен дальше некуда. Кстати, и перед царем засветимся, а то после Сучанска на нас немного негатива пролилось – глядишь, и до него докатилось, – а тут нате вам наше с кисточкой: и хроника, и кино в осажденной крепости снимаем. И завод наш засняли, рабочих за станками, да с пояснениями, да жен их, которые, проводив мужей на работу, идут в госпитали. Это уже я подсказал.
– Дубина ты, Сережа, – неожиданно выдал Антон.
– Вот те здрасте. Ты это к чему?
– А к тому, что тут такое поле деятельности, а ты на фронт подался, – вот тут от тебя куда больше пользы было бы.
– Думаешь, не понимаю? Да поздно уже.
– Палухина надо бы не забрасывать, подсказывать, как да чего. Ну не мне тебя учить, ты в деле подсказок уже ас.
– Не переживай, не заброшу. Ну как, по маленькой?
– Наливай.

– Степан Осипович, я все же считаю, что отправлять мой отряд рано, – проговорил Науменко, наконец отодвинув чашку с уже выпитым чаем.
Макаров с каким-то сожалением посмотрел на Веру Ивановну, которая, заметив, что разговор перетек в иную плоскость, начала сноровисто прибирать со стола. Прислуги у них дома отродясь не водилось, а потому и здесь чета Науменко осталась верной себе. Вернее, это супруга, которая привыкла со всем управляться сама, не желала заводить прислугу, ну а раз уж так решила хозяйка, то Петру Афанасьевичу ничего не оставалось, кроме как согласиться с этим.
Заметив этот взгляд, Науменко только мысленно ухмыльнулся. Нет, ни о какой ревности и речи не могло быть. Что было, то быльем поросло, вот только заметно – уж больно соскучился по уюту семейного очага этот неугомонный человек, и его полный сожаления взгляд был адресован не именно Вере Ивановне, а тому, что вот опять началось.
– Умеете вы все испортить, Петр Афанасьевич. В кои-то веки я позволил себе немного расслабиться, побыть в кругу семьи, пусть не своей, но все же. Хоть бы дождались, когда мы, по обыкновению, пройдем в кабинет.
– Прошу простить.
– Да чего уж, – безнадежно махнул рукой Макаров. – Ну раз уж так, то давайте пройдем в кабинет, опять же Вере Ивановне мешать не будем.
– Вы мне никоим образом не мешаете.
– Мешаем, мешаем, – добродушно улыбаясь и поднимаясь со стула, возразил адмирал. – Если рассуждать как лицо, командующее флотом, то я соглашусь с вашими словами, – когда они наконец оказались в кабинете, начал Макаров. – Но все дело в том, что я сейчас должен думать не только о флоте, а вот тут получается совсем иная картина. Нарушение перевозок из метрополии в значительной степени ослабит противника на сухопутном театре, а сейчас судьба Артура и всей войны в большой степени зависит именно от успехов и неудач на суше. С Того мы еще схлестнемся, никуда он не денется, но прежде мне хотелось бы внести в их перевозки некий дисбаланс. Если действия вашего отряда вынудят японцев перейти к перевозкам посредствам конвоев, то это повлечет за собой большую выгоду. Того будет вынужден привлечь к конвоям военные корабли и отвлечь на это боевые вымпелы, причем не старье какое, а броненосные крейсеры, так как в этом случае над перевозками довлеют владивостокские корабли.
– Но он и без того держит там сильную эскадру.
– Держал – до тех пор, пока не выяснил, что проход теперь свободен. Так что не пройдет и пары дней, как минимум два броненосных крейсера будут уже под Порт-Артуром. Уверен, что соответствующий приказ ушел уже сегодня, причем не с посыльным кораблем, а по телеграфу, благо они его контролируют по всей Корее. Так что крейсеры если не ушли, то выйдут уже завтра. Ему просто необходимо иметь преимущество перед моей эскадрой, чтобы быть уверенным в своих силах. И как в таких условиях заставить его оттянуть часть сил в Корейский пролив? Владивостокский отряд? Сомнительно. Они уже не раз выходили в рейды, правда, результат не очень впечатляет, но даже эти малоэффективные действия наделали достаточно много шума. Теперь за действиями Иессена наблюдают очень пристально, но опять-таки нет ничего проще, как прекратить перевозки на несколько дней, пока крейсеры не отвернут обратно, а потом начать все заново. Ваш отряд – дело совсем другое. Он будет способен действовать автономно, длительный срок и охватить большую территорию, он как заноза будет беспокоить противника. Вы можете начать еще на траверзе Чемульпо и постепенно спускаться к Корейскому проливу, затем выйти в Японское море и начать терроризировать район Цусимы. В конце концов, обогнуть Японию и выйти на Тихоокеанское побережье. Крейсеры не имеют возможности такой автономности, как ваш отряд. Так что японцы будут обречены распылять свои силы. Обойтись одними миноносцами они не смогут, так как те не имеют достаточного запаса хода, поэтому даже начало снабжения посредством конвоев не является панацеей. Да, конвои вам станут не по зубам, но остаются торговые перевозки, а Япония очень зависит от импорта. Много ли найдется желающих поставлять товары, если существует высокая вероятность того, что они отправятся на дно?
– Но «росичи» не так чтобы и велики, а кроме осмотровых команд, нужно еще куда-то девать экипажи пароходов – не высаживать же нейтралов на шлюпки в открытом море.
– И не надо. На «Чукотке» с относительными удобствами вы сможете разместить экипажи минимум десяти пароходов, а если людей немного потеснить, то и больше. Потом при заходе в какой-нибудь нейтральный порт высадите их и повторите. Не надо задавать вопросов, на которые и сами имеете ответы. Вы думаете, я не понимаю, что вам не терпится сцепиться с японцами в смертельной схватке? Прекрасно понимаю, но вы и ваш отряд нужны мне именно там, где нужны: на кровеносных артериях, которые питают Японию. Если нам удастся оказать влияние на экономику, если получится посеять панику в деловых кругах, то это будет агонией Японии – очень скоро она выдохнется. Вот сходите в один рейд – тогда подумаем и о том, как сломать хребет Того. Все же мне кажется, что, несмотря ни на что, он постарается сохранить преимущество здесь, у Артура, так что и решится все здесь. В связи с этим я попросил бы вас по возможности не афишировать дальноходные мины. Помимо новых мин вы получите и обычные, я решил разоружить броненосцы, так что эти мины пойдут на ваш отряд.
– Рискованно, Степан Осипович. Получается, что вы все же делаете ставку на «Росичей», а ведь в походе всякое может случиться, мы можем понести потери. Можем потерять матку – и тогда просто не будем иметь возможности вернуться. Где мы сумеем раздобыть столь необходимый нам мазут? Ведь на всех станциях и во всех портах имеется только уголь. Я считаю, что сначала следует устроить баню японцам здесь, а уж потом отправляться в рейд. Сами посудите, о матке противнику ничего не известно. Они могут сделать какие-то выводы по тому, что «Росич» сумел пройти сюда, но это объяснится наличием топлива на борту парохода – для одного миноносца это не проблема, а для десятка уже совсем другая песня. Так что, кроме того, что у нас имеются в наличии новые мины, им больше ничего известно не будет, рейд для них явится такой же неожиданностью.
– Да, в предстоящем сражении я рассчитываю на «Росичей», а в частности – на новое минное вооружение. Даже если в ходе боя удастся потопить хоть один броненосец, это сразу перевесит чашу весов в нашу пользу. Вот только вы забываете о том, что в бою, если таковой случится, вы гарантированно понесете потери: дистанция в двадцать кабельтовых не так уж и велика, а канониры у Того далеко не безрукие. Сколько кораблей тогда сумеют отправиться в поход? А ведь еще будут и повреждения, значит, понадобится ремонт. Когда «Росичи» смогут выйти в море? Сколько успеют перебросить войск из метрополии японцы? В этом случае эффект рейда будет смазанным. Так что будем действовать так, и никак иначе. Кстати, как там у вас с комплектованием?
– Нормально. Антон Сергеевич не обманул. Конечно, молоды еще, но, судя по всему, дело свое знают. Правда, пришлось с ним выдержать целое сражение. Я хотел на «Росича» назначить новую артиллерийскую прислугу – так он воспротивился, да так рьяно, что пришлось осаживать. Ведь что удумал: мальчишек к орудиям! Я ему проверенных комендоров – а он ни в какую. Хотел парнишек на «Чукотку» – там ведь тоже орудия будут устанавливаться, все одно подбирать народ. Так опять в штыки. Только и согласился, что Кузнецова отдать, у меня все еще незаполненной оставалась вакансия командира на один миноносец.
– Кстати, а где он? Я думал, что он обязательно посетит вас.
– Так и планировал, да как только узнал, что вы будете, стушевался и отработал назад. Впервые вижу, чтобы он пасовал.
– Это потому что раньше он был вольным стрелком, а сейчас на службе.
– Стало быть, досталось моему зятю.
– Пока только аперитив, и будем надеяться, что на этом все и закончится.

Корабли, корабли, корабли… Кругом одни корабли, вот только несколько угольщиков, а остальные все под военными вымпелами. Одни стояли, лениво коптя небо в ничегонеделании или, подойдя к угольщикам, принимали в свои недра черное золото, которому надлежало сгореть в их топках, даря жизнь механизмам этих стальных монстров и приводя их в движение и внушая уважение противнику. Другие – это в основном миноносцы – носятся по тесной акватории, поднимая волну, заставляя раскачиваться лениво и как-то величественно даже броненосцы.
Эти крепости из стали смотрятся тяжеловесно и весьма угрожающе, в особенности если задержать взгляд на их главном калибре, упрятанном в бронированных башнях. Они стоят отдельно, словно возвышаясь над остальными. Также отдельной группой стоят броненосные крейсеры – они хотя и уступят своим старшим братьям, но выглядят весьма солидно, броня и калибр вполне позволяют использовать их в эскадренном бою – если они и уступят первым, то ненамного. Легкие крейсеры, канонерки, вспомогательные корабли, вездесущие миноносцы, сосчитать которых практически невозможно, так как большинство находится в постоянном движении.
Элиот. Временная военно-морская база японского флота близ Порт-Артура, зажатая между островами с заминированными и перекрытыми боновыми заграждениями проходами, надежно прикрывающими от атак миноносцев противника. Именно отсюда выдвигаются отряды для проведения морских операций по блокированию русской крепости и уничтожению тихоокеанской эскадры Макарова. Сейчас здесь собраны далеко не все вымпелы, часть находится в районе Артура. Вся эта махина нацелена на одно: уничтожить или запереть русский флот на внутреннем рейде. Миллионы иен, сотни жизней, около десятка дорогостоящих судов и кораблей, а на выходе – ноль.
Не далее как два дня назад Того решил получше запереть русских и предпринял очередную попытку по закупорке прохода. К сожалению, вовремя снабдить его информацией о том, что проход уже свободен, не успели. Миноносец, который должен был получить эту информацию световым кодом, отчего-то к месту контакта не пришел. Это стоило больших жертв и очередного провала тщательно подготовленной операции. Снова миллионы выброшены на ветер, а положительного результата не достигнуто.
Ямомото тяжко вздохнул, осматриваясь с парового катера, которым его приказано было доставить с брандвахты на флагманский «Микасу». Миноносец опять не прибыл, а информация была слишком срочной, вот и пришлось обходиться рыбачьей калошей, чтобы добраться сюда, а потом его служба на Квантуне все одно подошла к концу, его отчего-то вызывали в Токио, поэтому он сам и отправился. Команды дежурных миноносцев были весьма удивлены его внезапным появлением – а чего удивляться, ну прошел над минами, ничего сверхъестественного, не против же лодок они устанавливались. Там его высадили, досмотрели и, поняв, кого именно к ним занесло, отправили к адмиралу. Вообще отношение моряков к рыцарям плаща и кинжала не радовало: успели проникнуться духом европейских союзников.
Этим морякам сколько ни дай – все им будет мало, а толку чуть. Вот он, майор Генерального штаба Ямомото, решил задачу по закупорке прохода быстро и качественно, закрыв выход русской эскадры одним махом и с минимальными вложениями. Просто напряг извилины, приложил старание и, имея в распоряжении не больше десятка человек, осуществил то, чего не удавалось проделать всей этой махине. Другое дело, что повторить такое теперь весьма трудно. Не неосуществимо, а именно трудно.
В крепость все еще продолжают пытаться пробиться транспорты, мало того – уже вчера прибыл транспорт в сопровождении того самого миноносца, на который он указывал своему командованию еще до войны. Сторожевик. Как бы не так. Самый настоящий миноносец, и минные аппараты нашлось куда установить, и переход он осилил, а значит, с его механизмами все в порядке, и у русских есть еще восемь таких же, о которых не знает Того. Однако подловить такой транспорт трудно, да и не так их и много, по ним нужна отдельная информация, а ее-то у него нет, поэтому это пока нужно отложить. Тем более что появилась иная возможность. Вот тут потребуются вся мощь и потенциал японской эскадры, только важно не упустить ее, потому как если морячки проспят, то она может быть утрачена окончательно, на повторение рассчитывать не приходится. Не полные же идиоты русские, что бы о них ни говорили, – и правильные выводы сделают, и меры примут.
Вообще в последнее время они как-то активизировались. Практически вся сеть в Порт-Артуре, с таким трудом налаженная и отработанная, была не просто засвечена, а ликвидирована. То, что оставалось, сетью быть уже не могло – так, отдельные агенты. Кстати, завалились не только японцы, но и завербованные русские и китайцы. Что-то указывало на то, что и тут постарался этот проклятый концерн: раньше такой слаженности у русской жандармерии не наблюдалось, а тут… Все решилось за одну ночь – русские широко привлекли солдат: сил жандармов и полиции для этого никак не хватило бы. Концерн имел слаженную и эффективную службу безопасности, которую, как видно, задействовал в помощь жандармам. В то, что стражи закона внезапно прозрели и научились работать с такими потрясающими результатами, Ямомото не верил.
– Майор Ямомото? – Лейтенант недоверчиво посмотрел на представшего перед ним крепкого мужчину в одеянии китайского рыбака. Было в этом не только недоверие, а что-то еще, что совсем не понравилось майору. Снобы. Да, он выглядел ничуть не лучше портовой швали, но пользы своей Родине принес куда больше, чем этот лощеный офицер, много больше.
– Да, это я. Адмирал может меня принять?
– Может, для начала приведете себя в порядок?
– Не думаю, что командующего интересует мой внешний вид. Гораздо важнее то, что я собираюсь ему поведать. Так что, адмирал меня примет?
Очередной взгляд, брошенный свысока, – еще бы, майор Генерального штаба и в таком непрезентабельном виде, да еще и занимается делом, недостойным настоящего офицера. Интересно, а этот надутый индюк вообще имеет представление о том, что здесь как бы идет война? Судя по его виду, сомнительно.
Как бы то ни было, но вскоре он уже был в каюте адмирала. Того принял его весьма благосклонно, но не сказать, что был рад этой встрече: с чем бы ни прибыл этот человек, он являлся укором для командующего объединенным флотом. Никакие ухищрения и разработанные операции не смогли принести того эффекта, как только одна тайная и великолепно проведенная, автором и инициатором которой целиком и полностью был именно этот человек.
– Майор Ямомото? – И этот туда же. Ну да, его понять можно. С другой стороны, плевать, главное – дело, а оно ждать не может.
– Так точно, ваше превосходительство.
– Вы с таким упорством добивались встречи, что у меня сложилось ощущение, будто вы подготовили очередную каверзу русским и вновь решили утереть нос японскому флоту.
– Ваше превосходительство, все мои действия направлены только на пользу Японии, у меня и в мыслях не было…
– Не обращайте внимания. Итак, я вас слушаю.
– Сначала ответьте на мой вопрос. Достаточно ли у вас сил для того, чтобы встретиться в открытом бою с русскими?
– Интересное начало. Макаров решил дать мне генеральное сражение, и вам удалось доподлинно это выяснить? – Внимательный и выжидательный взгляд в ответ на ироничный вопрос. Это все пыль. Конкретный вопрос требует конкретного ответа. Майор ждал. – Хорошо. Уже сегодня утром прибыла эскадра Камимуры, что обеспечивает мне подавляющее превосходство над русскими.
– Превосходно, – сразу же оживился разведчик. – Мною подготовлена очередная диверсия, благодаря которой русские окажутся в вашем распоряжении в открытом море и при удаче вне пределов действия береговых батарей. Дальше все будет зависеть от флота.
– А вот теперь поподробнее, – оживился адмирал. Этот человек уже доказал, что способен действовать нестандартно и с большой отдачей, просто отмахнуться от его слов было неразумно.
– Макаров – слишком деятельная натура и отсиживаться на внутреннем рейде не станет. На сегодняшний день у него отремонтированы почти все корабли. В ремонте осталось только несколько миноносцев, остальная эскадра готова к бою. Но он прекрасно понимает, что эскадру нужно сплавать, а это возможно достичь только практикой. Если не сегодня, то на днях он непременно выйдет в море для проведения маневров. Практика показывает, что он достаточно отдаляется от берега, а значит, если все правильно рассчитать, то можно вынудить его принять бой без поддержки с берега.
– И как я это смогу сделать? Дымы эскадры он обнаружит задолго до того, как мы сможем к нему приблизиться, а следовательно, опять отойдет под прикрытие батарей, а такой бой нам невыгоден.
– А вот об этом я уже позаботился. Во время стояния на внутреннем рейде на кораблях были проведены масштабные профилактические работы, так что выход эскадры в море состоится очень скоро – ведь механизмам нужно дать приработаться, проверить их. Так вот, мне удалось завербовать одного из инженеров и с его помощью организовать одну диверсию. Через четыре-пять часов после выхода эскадры в море на «Севастополе» выйдет из строя машина. Если броненосец даст полный ход, то и через пару часов. Окончательно хода он не потеряет, но будет способен дать не больше девяти-десяти узлов.
– Но ход все же останется?
– Да.
– Через сколько они сумеют устранить неисправность?
– Исправить можно будет только в порту, и очень нескоро, потребуется переборка механизмов. Но, если ими будет встречен, к примеру, отряд со старыми кораблями, не думаю, что Макаров откажется от возможности еще пощипать наш флот. Погоня за ними может еще немного отдалить его от крепости, а вы, используя преимущество в ходе, сможете отсечь ему пути отхода. Я не знаю, как вы поступите, может, то, что я говорю, полный бред, я ведь человек сухопутный, но думаю, вы сумеете в должной мере использовать эту информацию. В любом случае повторить подобное мне уже не удастся.
– Тут очень много факторов, которые могут оказать влияние на развитие событий. Самое главное – как узнать, когда именно выйдут русские в море. Макаров слишком непредсказуем и может организовать выход в течение нескольких часов.
– Не думаю, что все настолько страшно. О подобном выходе становится известно как минимум с вечера, а выход обычно планируется наутро, чтобы впереди был целый день. У вас найдется миноносец для еженощного дежурства в заливе Меланхэ?
– Разумеется.
– Ему передадут световым кодом сведения о выходе эскадры в море. Остальное будет зависеть от вас. В вашем распоряжении будет несколько часов.
– Хорошо. Надеюсь, что все это окажется правдой. – Говоря это, Того походил на хищника, долго поджидавшего свою добычу и наконец увидевшего ее, – сейчас этот опасный зверь уже изготовился к броску.
– И еще, ваше превосходительство. У Макарова в настоящий момент появилось еще девять миноносцев, и они сейчас активно готовятся к выходу, комплектуются экипажи, устанавливается вооружение. Эти корабли очень опасны, так как являются продукцией концерна «Росич». Я предполагаю, что они используют новые самодвижущиеся мины с большой дальностью. Об этом говорит то, что «Страшному» удалось подорвать наш крейсер на дистанции больше полутора десятков кабельтовых, а его бывший командир является тестем одного из учредителей концерна. Новые мины разрабатывались при поддержке концерна. Представители «Росича» очень сильно вкладываются в эту войну, вполне возможно, что они начали производить эти мины.
– Даже если их мины имеют дальность в двадцать кабельтовых, им нужно еще выйти на такую дистанцию, а это весьма затруднительно, а потом еще и попасть с такой-то дистанции.
– Но не невозможно. Вспомните бой при Лаотешане. Даже потеря всех девяти миноносцев в обмен на один наш броненосец неравнозначна.
– Хорошо, я буду иметь это в виду. Но миноносцы – это только миноносцы, они особой погоды не сделают, тем более днем. Что же касается того боя, то русские подготовили засаду, установили дымы, что позволило им приблизиться практически вплотную. В предстоящем же бою у них не будет преимущества заблаговременно подготовленной позиции. Опять же там не было той концентрации противоминной артиллерии, что будет у целой эскадры.
– Этот концерн слишком многим нам уже насолил, чтобы сбрасывать его со счетов. Никому доподлинно не известно, чем там у них занимаются в их НИИ во Владивостоке. Кстати, идея бронепоездов, которые доставили столько неприятностей под Цзиньчжоу, тоже исходит от его представителей.
– Если этот концерн так не дает вам покоя, отчего же тогда вы не занялись им вплотную?
– Мне не дали на то разрешения, более того – запретили отвлекаться в преддверии войны от основного задания, решили отложить и заняться после войны. Мои же доклады о том, что концерн оказывает влияние на ход боевых действий, не воспринимаются всерьез.
– Как я уже говорил, я приму меры. Остается еще один вопрос. Насколько точно то, что ваши агенты сделают то, о чем вы говорили? Это не может быть провокацией русских жандармов?
– Исключено. Дело в том, что это не мой агент.
– ?..
– Это революционер, а еще представитель польского националистического движения. Вы не поверите, но по планам революционных организаций Россия должна непременно проиграть в этой войне, чтобы в стране можно было сбросить самодержавие. Я вообще считаю, что мы допустили просчет, напав на русских так рано. Сначала нужно было устроить у них революцию, а потом уже действовать. Конечно, время было бы потеряно, но результат был бы куда более положительным.
– Вы сомневаетесь в нашей победе?
– У России очень большой потенциал, и одной только силой оружия Японии с ней не справиться. У нас лишь один шанс – быстрая победа, но, похоже, война затянется. Нашей армии не удалось отбросить противника к крепости, а это потерянное время и война на два фронта: все же Порт-Артур способен выставить около пятидесяти тысяч штыков, при этом они будут обороняться на подготовленных позициях, и нашей армии потребуется как минимум тройной перевес.
– И какой же выход вы видите из этой, как вы говорите, безвыходной ситуации?
– Я не говорил, что ситуация безвыходная. Я говорил, что одной только силой с русскими нам не справиться. Вот если в России начнутся революционные волнения, тогда у нас появляется шанс. Об этом я неоднократно заявлял, но меня не хотели слышать.
– И потому заслали на Квантун? – Ответом адмиралу было молчание. – Что ж, не стану вас задерживать. Помочь с возвратом на полуостров?
– Был бы признателен, если вы отправите меня и того поляка на каком-нибудь корабле в Японию. Меня отчего-то вызвали в Генеральный штаб.
– А для чего вам понадобился этот поляк?
– Это признак плохого тона – бросать того, кто сослужил тебе службу.
– По-моему, предавший свою родину не заслуживает ничего иного, как презрения, к тому же предавший раз, предаст второй.
– И вы абсолютно правы, ваше превосходительство, но дело в том, что я не хочу уподобляться таким личностям, а откажи я ему в помощи, я предал бы. Не имеет значения кого – мразь или достойного человека, – предательство есть предательство. Так как насчет отправки в Японию?
– Нет ничего проще. Сегодня как раз отправляется посыльное судно. До Токио не обещаю, но в Сасебо вы попадете.
– Благодарю.

– Эй, малец, сбегай к Семену, принеси табачку, – удобно устроившись на завалинке, вальяжно бросил матрос.
А что, раз уж Господь сподобил и прислал целую прорву юнг, отчего не погонять мальчишек? Конечно, они вроде как и не мальчишки уже, еще года три – и вполне призывного возраста будут, ну да он-то, чай, уже пять годков на флоте. Вот выйдет замирение – и прямая дорога домой, так как тута день за пять идет, им уже зачитали указ царя. Хотя про него и говорят, что он кровопийца, встречались матросу такие умники, но слово свое держит крепко.
Плюгавого вида парнишка в нерешительности замер, словно решая, выполнить распоряжение старшего товарища или отбрить его. Все они были юнгами – а как их еще записать, до призывного возраста, чай, еще не доросли, вот и появилось в Порт-Артуре их избыточное количество, а к нему как-никак матрос обращается, да еще и послуживший.
По прибытии ребята смотрели на моряков отряда, в который теперь входили и они, с восторгом. Тем более что в первый же вечер им показали синему о том, как происходил бой миноносников с японцами. А здесь все с миноносцев – что с того, что их не было в том бою, случались ведь и другие стычки. Эвон рассказывали, как командир их отряда на «Страшном» в одиночку на четверых японцев попер, – досталось ему славно, но и япошки умылись. Это не безответные рыбацкие шхуны топить. Поэтому просьбы старших товарищей ребята старались выполнить как можно быстрее и с нескрываемым удовольствием, воспринимая их чуть не как награду. Как же, старший товарищ к нему с просьбой обратился. Да он… Да мигом… Вот глазом не успеете…
Совсем скоро ребята стали замечать, что поручения становились все пустяшнее и пустяшнее, словно их держали не за младших товарищей, а за мальчишек из подворотни, которых можно вот так вот походя отослать за табачком, так как самому пройти пару десятков шагов вроде как и лень, и зазорно. А ведь прошло только два дня. Поэтому парни сговорились: если не по делу, то игнорировать такие просьбы. Чай, не баре.
– Дядь Антон, дак вон он, дядька Семен, сами-то чего не сходите? – наконец пожав плечами, ответил парнишка. Договориться договорились, но моряк-то и возрастом постарше, так что уважение он решил соблюсти.
– Я че, салага, спросил тебя, где Семен, или велел принести табаку? – построжавшим голосом и недовольно нахмурив брови, бросил матрос по имени Антон.
Малкин, акустик с «Росича», растерялся от того тона, которым заговорил старший. Оно понятно, сирота приютская, но почтение к старшим им внушалось строго-настрого, и не только в прежнем приюте, но и в Магадане. Чего это он так разозлился, вроде и не грубил ему, просьба пустяшная, а он эвон как взъярился?
– Осади, дядь Антон, – раздался голос со стороны, и, обернувшись на него, матрос увидел такого же юнгу, разве в плечах покрепче, но тоже малец. – Чего он, Васька?
– Дак табачку попросил принесть, – почувствовал небывалое облегчение Малкин при появлении друга.
– Попросил или велел? – нахмурился Вахрушев. Ох уж эти миноносники, ну чистые старшаки в приюте.
– Считай, что и велел.
– Сам сходит.
Матрос ошалело наблюдал за этим диалогом – он никак не ожидал такой наглости. Вот как появились эти юнги, так их все и гоняли и в хвост и в гриву, никому они и слова поперек не сказали, а тут поди ж ты, раздухарились. Ну, братушки, не обессудьте. Антон поднялся и, напыжившись, сделал первый шаг к парнишке, что поздоровее.
– Дядь Антон, осади, не то оба под арест пойдем, а ты еще и битым. Оно тебе надо? – все же постарался решить дело миром Сашка, вот только слова он для этого нашел не те. Ну никак это не могло остановить Антона, а вот подзадорить лишок – это пожалте, это сколько угодно.
Что произошло дальше, Антон так и не понял. Парнишка был не маленьким, да только и он жизнью битый. Вот не ожидал он, что его как кутенка ткнут носом в песок, едва он ухватит парнишку за отворот. Все же ребяток учили в приюте не только морской науке – постоять за себя тоже нужно уметь, а прошедший сквозь приютские реалии Вахрушев очень серьезно относился к этим занятиям: больно ему не понравилось ходить битым. Рассвирепевший матрос тут же оказался на ногах и ринулся на парня – теперь уже он не собирался просто преподать назидательный урок, теперь он хотел растоптать наглого мальчишку. Вот только что-то не заладилось сегодня. Сокрушительный удар прошел отчего-то мимо, не встретив лица противника там, где ему положено было быть, а его бок взорвался болью, высекающей слезы.
– Дядь Антон, осади, – уже угрожающе произнес Сашка, находясь в боевой стойке перед переломившимся пополам, роняющим тягучую слюну и стонущим матросом. Получить в печень – то еще удовольствие, а рука у Сашки тяжелая.
– Отставить!
Услышав этот голос, Сашка вздрогнул и тут же вытянулся по стойке «смирно». Ох, что сейчас будет. Это ж надо, дядька Федор. Ну все, теперь достанется так, что приходи кума любоваться.
– Вахрушев, что тут произошло?
– Господин унтер-офицер, дядька Антон…
– Матрос Зубаткин, – с некой ленцой перебил юнгу унтер.
– Так точно, матрос Зубаткин велел юнге Малкину принести ему табаку, а сам при этом ничем занят не был. Я и сказал ему, что он и сам может сходить.
– А потом, стало быть, сразу в морду, чтобы дошло лучше?
– Никак нет. Это он…
– Я видел другое.
– Так это потом, а поначалу он первый… – Голос парнишки все же дрогнул.
Вот стоит он навытяжку и правым себя считает, и не виноват он, что матрос на него полез в драку, и поди докажи. В голосе его уже были слышны практически рыдания, твердый ком наконец сковал горло так, что и ни слова из себя не выдавить, и дышать трудно. Обидно ведь.
– Иди на корабль, Вахрушев.
Сашка в ответ не смог произнести ни слова, только руку бросил к бескозырке и, резко развернувшись, размашистым шагом направился на «Росич». Это тут дядька Федор ни слова не сказал – не любил он при посторонних выговоры ребятам устраивать, ну если не допекут, да и то сдерживался. Вот вернется на корабль – тогда и аукнется юнге Вахрушеву. А за что? Разве он виноват? Обидно.
Федор осмотрелся. Ну да, не прошло происшествие незаметным, эвон матросы и унтеры подтянулись. Смотрят. Зубаткин уже справился с приступом боли, и на лице его аршинными буквами читается охватившее его возмущение – того и гляди, затянет: «Полундра, наших бьют!» Придется разъяснить. На «Росиче» он в обиду никого не даст, но ведь и на остальных кораблях мальцы, и ведь постоять за себя вполне могут, эдак и до мордобоя недолго, он себя для всех них за отца держал, а их – за деток. Не сподобил Господь детишками обзавестись: все время служба, море. Как отслужил до края, так на берегу и не смог найти себя, чуть до горькой во Владивостоке со скуки не скатился. Но нашлись люди добрые, предложили достойное занятие. Оно и край – куда там Владивостоку, – а скучать не приходилось. Бывало, и он прикладывался к мальцам, не без того, но то в науку, по-отцовски. А эти эвон что учудили.
– Мальчишки в уважении к старшим воспитаны. Вам как ероям во рты заглядывают, каждое ваше слово ловят. Они ить рвались сюда, за Расею-матушку постоять, вам помочь. А вы? Кажный из них поболе вашего знает и корабли енти по винтику разобрать сможет, потому как, вместо того чтобы бока отлеживать, учились и учились, боялись, что их на войну не возьмут. А кто из вас слышал, чтобы они знаниями своими похвалялись, – а ить вы против них неучи, это я вам точно говорю. Не слышали? И не услышите, потому как вы для них старшие товарищи. Я школы старой, под парусами взращенный, а потому скажу один раз. Если кто решит мальцов обидеть, лучше сам пусть утопится.
– Федор Панкратыч, ты нам, чай, угрожаешь? – глядя из-под нахмуренных бровей, проговорил дюжий унтер, коему по всему выходило уже пора и отслужить. Ага, это родная душа, тоже жизнь флоту положил.
– Ты, Артем Иваныч, за своих горой встанешь? Вижу, что встанешь, иначе и быть не может. Вот и я за своих деток никого не пожалею.
Обведя всех пристальным взглядом, Федор уже было обернулся, чтобы отправиться своим путем, но вдруг замер… Хрясь!!! Зубаткина снесло, словно бревном приложило, только ботинки мелькнули в воздухе. Ух. Полегчало. Ну а теперь можно и по делам. Моряки молча расступились, не стал заступать дороги и Иваныч. А что? Прав старик. Вот еще и от него на орехи… Хотя… Не, это, пожалуй, уже лишка будет. Эвон лежит не шелохнется. Как бы в госпиталь аспида не пришлось.
– Вахрушев, – унтер устало присел на тумбу.
– Я, господин унтер-офицер. – Парнишка вытянулся перед Федором в готовности выслушать приговор.
– Ить сколько раз говорено – к старшим нужно иметь уважение и почтение, а ты… Понятно, что он первым в бутылку полез, но ить ты сколь книг умных прочел, мог и поступиться малость – мозгов-то в твоей голове поболе будет, чем у него.
– Но он первый… – Опять этот комок, и вновь обида в голосе. Да что же это, ведь не малец уже. Да в приюте, когда старшаки изгалялись, и то не плакал, а тут…
– Знать, не те слова ты нашел, что он первым, значит… Думай наперед, а потом говори. Понял ли?
– П-понял, – едва выдавил из себя парнишка трясущимися губами.
– Ну а чтоб запомнил, возьми машку и погуляй по палубе да подумай над тем, что было.
– Есть! – Вот только чуть не рыдал, а вот уже и задор в глазах. Знать, не так уж он и не прав, хотя не прав, ну да вдругорядь умнее будет. А машка… Да завсегда… Да эт мы мигом… Эх, мальчишки.
Уже через пару минут все могли наблюдать, как парнишка, виновный в недавнем происшествии, усиленно орудет машкой, наводя чистоту на палубе. А и то верно – ветерок хоть и не сильный, а пылюку носит, отчего стоящие у стенки кораблики грязнятся. Непорядок. Чай, флот, а не какой дальний гарнизон. Опять же вот вроде унтер показал всем, что парень его прав, и что за своих ребят будет стоять до конца, ан не все так просто – видать, что-то ему все же не понравилось, стало быть, не до конца парень прав, а потому и разъясняет ему Панкратыч через руки, коли уж через голову не доходит.

За время вынужденного стояния на внутреннем рейде все корабли приведены в порядок. Сейчас уже заканчивали ремонт на последних четырех миноносцах. Эти кораблики вообще наловчились латать просто с поразительной быстротой – уж больно практика богатая. Тем кораблям, что не имели повреждений, проведена профилактика, перебраны механизмы. Машинисты и кочегары наводили порядок у себя – где не хватало мастерства, привлекали рабочих и местных и тех, что Макаров с собой привез, опять же концерновские в сторонке не отстаивались. Расчеты орудий целыми днями по́том исходили, чтобы как придет время, встать во всеоружии. Как говорится, нет худа без добра.
Но вот проход свободен, Того об этом уже осведомлен: вон как крейсеры отметились в ночном бою, надавав миноносцам по самое не горюй. Значит, дальше отсиживаться нет смысла, а вот проверить работу механизмов на разных оборотах, отработать слаженность действий эскадры – это откладывать в долгий ящик не след. Несмотря на долгое стояние, командиры кораблей и экипажи сноровки не растеряли, эскадра сумела покинуть внутренний рейд всего за два часа, что до прибытия Макарова считалось невозможным, а вот возможно.
Сосредоточившись всеми силами на внешнем рейде, русские корабли взяли курс на юг. Впереди разведка из «Новика» и «Боярина». Эти два крейсера оказались настоящими тружениками войны. На их счету было четыре перехваченных и отправленных на дно парохода с контрабандой или идущих под японским флагом и три миноносца. Они всегда первыми вступали в соприкосновение с противником, первыми рвались на пересечку японским миноносцам, будучи самыми быстроходными и легкокрылыми на эскадре, и вообще в море провели гораздо больше времени, чем любой другой корабль, разве только миноносцам уступали, но не так чтобы и много. Вот кому пошло на пользу стояние в порту: больно уж доставалось их механизмам.
По флангам идут по два крейсера и четыре миноносца. Справа «Баян» и «Аскольд», слева «Паллада» и «Диана». Броненосный отряд вытянулся в кильватер, но это только до поры: вот отдалятся и начнут маневрировать. Макаров квартирует на «Аскольде», но флаг свой держит на «Петропавловске» – что поделаешь, согласно всем существующим наставлениям, командующий должен быть на самом защищенном корабле. Правда, таковым был вообще-то «Цесаревич», но нынешний флагман больше подходил на эту роль, так как приспособлен под нужды адмирала и его штаба, но в любом случае броня весьма серьезная. Впрочем, сам Степан Осипович придерживался иного мнения, предпочитая крейсеры и полагая именно их главной силой в современной войне. Но случись бой – с крейсера не больно-то и покомандуешь броненосным отрядом, опять же со стороны тяжело оценить обстановку, для этого нужно быть в гуще событий.
Ан нет, не так уж и отдалились. Вот броненосцы начинают маневрировать, приступив к перестроению в две кильватерные колонны. Вот «Пересвет» отходит от основного отряда и спешит присоединиться к крейсерам на правом фланге, имитируя усиление отряда, туда же спешат и другие два крейсера. Миноносцы оттягиваются немного в сторону, чтобы не путаться под ногами в предстоящей схватке крейсеров, но не больно-то и далеко отбегают, готовые поддержать старших братьев, случись в этом нужда.
Маневры сменяют один другой в нескончаемой череде. Корабли поначалу перестраиваются неуклюже, но несколько повторений все же приносят плоды, и их действия становятся более слаженными и выверенными. Это продолжается около двух часов – за это время эскадра успевает отдалиться от крепости примерно на двенадцать миль. Видимость хорошая, противник о своем появлении возвестит дымами задолго до того, как появится на горизонте, а потому особых опасений нет.
Вдруг выдвинувшиеся в восточном направлении «Новик» и «Боярин» – именно оттуда стоило ожидать появления Того – дружно рванули по направлению к острову Кэп. Антон расположился на гребне Тигрового полуострова, где Звонаревым был оборудован практически стационарный пост наблюдения, – дальномера не было, но зато был телефонный аппарат, навес, дающий тенек и спасающий от палящих лучей солнца, ну и при себе имелась весьма приличная оптика. А что? Это другим нужно потеть и приводить свои кораблики в норму, у него все уже давно отработано и налажено, а экипаж хорошо сплаван. Так что в свободное время можно и понаблюдать за маневрами. Далековато, но ничего.
Что бы это значило? Куда рванули эти два штатных разведчика эскадры? Как ни всматривался в том направлении Антон, ничего предосудительного не обнаружил. Возможно, мешал остров, который маячил практически на пределе видимости, тут и оптика слабо помогала. Обозначился Того? Тогда отчего через некоторое время в том же направлении двинулась и остальная эскадра, а «Баян» и «Аскольд» в сопровождении четырех миноносцев, увеличив ход, вообще ушли в отрыв, следуя за уже скрывшимися за береговой линией легкими крейсерами? Что вообще происходит? Может, опять какой-то маневр отрабатывают?

– Степан Осипович, с «Новика» передают, что со стороны острова Кэп наблюдают множественные дымы. Уж не Того ли припожаловал, – подошел с докладом пребывающий в легком возбуждении Молас.
Нет, это не страх и не испуг, но кто останется спокойным, коли вот совсем скоро может случиться сражение? С другой стороны, опасность не столь уж и велика, Порт-Артур – вот он, в пределах видимости, и всегда можно отойти под защиту береговых батарей, как это уже не раз было, а в последнее время вообще удалось достигнуть такого взаимодействия артиллеристов и эскадры, о котором в начале войны и мечтать не приходилось. Того нужно иметь совсем уж немыслимое превосходство в ходе, чтобы суметь отрезать эскадре пути отхода.
– Михаил Павлович, прикажите «Новику» и «Боярину» выдвинуться в направлении дымов и выяснить их характер.
– Слушаюсь.
Вскоре от убывших «Новика» и «Боярина» по радио поступил доклад о том, что в море обнаружены японские корабли, которые начали спешно отворачивать при виде русских крейсеров. Еще через некоторое время поступило уточнение, что, судя по всему, это отряд адмирала Катаоки, в состав которого входили самые старые корабли и броненосец «Чин-Иен», который отчего-то относился к эскадренным, хотя на деле мог являться только броненосцем береговой обороны. Одним словом, отживший в принципе свое старик. Едва получив эту информацию, Макаров тут же сделал стойку. Вроде неплохая вырисовывается ситуация пощипать Того.
Старички неспособны дать достаточно большой ход, а если их еще и замедлить, то они могут оказаться законной добычей. Первый выход, и такая удача. Возможно, Того так и не понял, что проход открыт, потому и отправил этот отряд на блокирующую линию. А может, что-то другое? Вряд ли. Даже если японцы и появятся, эскадра все одно успеет уйти. Будь условия видимости плохими, то на внезапность рассчитывать еще можно было, но погода солнечная. Нет, ловушки опасаться вроде не стоит.
– Немедленно передать Реценштейну: «Аскольду», «Баяну», «Новику» и «Боярину» выдвинуться на перехват японцев, забрав отряд миноносцев Елисеева. Сковать действия противника до подхода основной эскадры.
– Слушаюсь. – Молас теперь не в легком возбуждении, а подобно Макарову уже сделал стойку: ему также не терпелось вступить в бой.
Эскадра движется с вполне себе приличной скоростью, даже уступающие в ходе новейшим броненосцам «Петропавловск», «Полтава» и «Севастополь» весьма уверенно держат ход в пятнадцать узлов. Все же нет худа без добра – благодаря долгому стоянию теперь полный эскадренный ход вырос на пару узлов, а если поднапрячься, то и еще пол-узла можно накинуть. Вот если бы… Нет. Не тот сейчас расклад, чтобы трех старичков оставить у стенки. Ход у них, конечно, слабый, но зато с артиллерией и броней все в порядке. Если бы Того ограничился только своими броненосцами, то после той засады можно было бы поступить и так, а тогда у Макарова был бы запас в ходе в один или полтора узла. Но все дело в том, что у японского адмирала были еще и броненосные крейсеры, которые он мог вполне поставить в линию, а с ними имел преимущество и в вымпелах, и в артиллерии, даже с учетом всех русских эскадренных броненосцев.
Наконец ясно обозначились дымы японского отряда. Русские крейсеры уже соединились, и до слуха донеслась начавшаяся канонада. Реценштейн продолжает идти полным ходом, с тем чтобы обойти голову противника и начать отсекать пути отхода. Нет, остановить их не получится, но вот задержать, заставить маневрировать и терять драгоценное время – это вполне возможно. Реценштейн, после того как его отозвали в Артур, вполне прилично зарекомендовал себя – как видно, от водобоязни излечился полностью. А может, все дело в том, что тут он не должен был принимать самостоятельных решений – лишь четко выполнять поставленную задачу.
Если оставить старичков и, увеличив ход, поспешить к месту схватки? Да, пожалуй, именно так и стоит поступить: все же узла три прибавится. Да и самому стоит перебраться – а хоть на «Цесаревич», – раз уж все так радеют о том, чтобы командующий был за крепкой броней.
– Михаил Павлович, – окликнул Макаров начальника штаба.

Антон продолжал наблюдать за происходящим, напрочь прикипев к биноклю, словно там ситуация развивалась как в драйвовом боевике. На самом деле все текло неспешно, и с такого расстояния вообще казалось, что ничего не происходит и корабли замерли на одном месте, однако приближение оптики позволяло заметить, что корабли несут буруны, а стало быть, на месте стоять никак не могут. Эскадра двигалась, практически незаметно смещаясь на восток.
Наконец ему удалось рассмотреть и дымы японских кораблей: выполняя разворот, они вышли с траверза острова, и хотя самих кораблей не было видно, дымы можно было видеть довольно отчетливо. Четыре быстроходных русских крейсера забирали значительно мористее, это говорило о том, что они намерены обойти корабли противника, чтобы задержать их до подхода основных сил Макарова.
Что это? Беспечность Того, который не придал значения ночному происшествию, в котором так активно засветились «Новик» и «Боярин»? Или японцы так и не поняли, что в бою принимали участие крейсеры, и приняли их за канонерки? Сомнительно, очень сомнительно.
Но почему тогда японцы направили сюда отряд из старых кораблей? Этого, конечно, вполне достаточно для службы на блокирующей линии, если проход все еще заперт – в конце концов прибывший транспорт можно перенаправить и в Дальний, – но глупо, если им известно о свободном проходе. В том, что был обнаружен отряд из тихоходных старых кораблей, Антон не сомневался, иначе не имело смысла отправляться в погоню на броненосцах, да еще тянуть с собой и те, что имели скорость на два-три узла меньше. Хотя нет, вон «Севастополь» вываливается из строя – не иначе как Макаров отправил старичков в крепость. Почему тогда «Петропавловск» и «Полтава» идут прежним курсом?
А может, Макарова просто заманивают в ловушку? Интересно, а как Того собирается подобраться к русским при такой ясной погоде? Его однозначно обнаружат заблаговременно, и русские всегда успеют уйти под защиту береговых батарей.
Продолжая наблюдать за русской эскадрой, Антон заметил, что «Пересвет» опасно приближается к «Севастополю»: уж не таранил ли он его?
Вот и удобный момент для японской атаки. Едва подумав об этом, Антон начал обозревать горизонт. Вот оно! Не поминай лихо, пока оно тихо. С юга показались дымы. Он, скорее всего, заметил бы их и раньше, если бы столь пристально не наблюдал за эволюциями эскадры, но и сейчас далеко не поздно.
– Соедините меня с «Два ноля один, два один один», пожалуйста, – бросил он в трубку, как только обнаружил приближающиеся дымы.
– «Два один один» занят. Подождете на линии?
– Да, я жду.
Телефонной связью сейчас были обеспечены все службы, имелась она и в минной гавани, и в акватории порта, где базировались «Росичи». Правда, обосновано это было не ими, а тем, что завод выполнял множество военных заказов: миноносцы вообще старались не светить. Связь – это все или почти все. Поэтому помимо внутриконцерновской связи имелась и вот такая, с выходом на гарнизонный коммутатор, откуда можно было связаться с остальными службами.
– Вы еще на линии?
– Да.
– Соединяю.
– «Два один один», прапорщик Кладов, слушаю, – через непродолжительное время щелчков и шорохов послышалось в трубке. До гудков тут еще не додумались, ну да всему свое время.
– Прапорщик Песчанин, нахожусь на вершине Тигрового полуострова, наблюдаю множественные дымы, приближающиеся с юга. Необходимо срочно сообщить об этом адмиралу Макарову.
– Господин прапорщик, я не обязан ничего сообщать по первому требованию, есть определенный порядок и лица, уполномоченные давать подобные распоряжения.
– Да пока я буду обзванивать инстанции, время будет упущено, эскадра продолжает отдаляться на восток и может быть отрезана.
– Не надо так нервничать. Информация о возможном приближении противника уже принята и в настоящий момент передается телеграфистом его превосходительству. И в отличие от вашей самодеятельности она поступила, как и положено, по инстанции. Вы в какой должности?
– Какое это имеет значение?
– А такое. Занимайтесь, пожалуйста, своими прямыми обязанностями. – Вновь треск и шорохи – поди пойми, положили трубку или ждут, что он ответит.
Антон с маху бросил трубку на рычаг и едва сдержался, чтобы не заматериться. Но, немного подумав, махнул на все рукой. В конце концов, этот Кладов прав – каждый должен заниматься своим делом. Вот он вольный стрелок, хочет – наблюдает за морем, хочет – нет, хочет – целый час пялится на русскую эскадру, а хочет – высматривает супостата. Тем не менее есть наблюдательные посты, которые несут службу, направленную именно на своевременное обнаружение противника, и они заметили его вовремя и доложили, как и положено, по команде. С другой стороны, и себя дураком он не считал – ну перебдел, ничего страшного, хуже, если все и всегда будут надеяться на то, что есть кому заниматься теми или иными вопросами. Всегда есть место случайности, а на войне и подавно. Элементарно могло повредить линию – и с наблюдательного поста не смогли бы передать информацию, на другом матрос замечтался о своей суженой или о какой Фроське, что ночью непременно ждет его к себе в гости, а на третьем у наблюдателя попросту раскалывается голова с похмелья… Кстати, что там происходит?
Вновь бинокль у глаз – и эскадра рывком приблизилась к нему. Ага, все корабли разворачиваются, но вот «Севастополь» что-то уж больно вяло себя ведет. Нет, понятно, что расстояние велико и отсюда вообще все корабли кажутся до крайности медлительными, даже крейсеры и миноносцы, но этот броненосец все одно выпадает из общей картины на фоне перемещающихся собратьев. Что случилось? Ох, не к добру он все время сегодня задается этим вопросом – эвон накаркал, похоже, Того припожаловал. Но все же что-то случилось. Вновь взгляд на юг. Вот и корабли начали обозначаться, и идут не к Артуру, а скорее к острову Кэп, но точно этого не определить. А чего, собственно, определять? Ясно, что они имеют связь со своим отрядом, и им известно, где находится противник, а также его состав, так что к крепости им идти без надобности – движутся прямиком на перехват. Ох, что-то будет?

Вот они!!! Наконец-то!!! БАНЗАЙ!!! Долго же он ждал этой встречи, а уж о такой, при явном преимуществе, и мечтать не мог. Что же, Степан Осипович, вот и пришла пора нам сойтись, как и подобает двум самураям, лицом к лицу. Устал уже за вами бегать. Ну да ничего, немного уже осталось.
Хейхатиро Того вскинул бинокль к глазам и обозрел противника. Идут в кильватере, стараясь сбить как можно более плотный строй. Хотя идут – это слишком громко сказано: ход едва ли восемь-девять узлов, скорее ползут. Головным – «Петропавловск», «Севастополь» в середине строя. Понятно, корабль, имеющий неисправность, поставили в центр, так чтобы при случае он не потерялся. Опять же поди определи, кто именно является причиной столь медленного хода, – все же не в хвосте идет.
А вот мы вас удивим, Степан Осипович. Что с того, что это сразу укажет на информированность японского командования? Если бы речь шла о подданных Страны восходящего солнца, то, возможно, имело бы смысл немного потянуть и представить ситуацию как выявленную в процессе боя. Но здесь приходилось говорить о русском же подданном, к тому же использованном только один раз, на повторные его услуги можно не рассчитывать, о чем говорил майор Ямомото, а значит, и думать о нем нечего. Тем более что он уже на пути в Японию.
Японцы тоже идут в кильватерную колонну и изготовились к бою. Но что это, русские отворачивают к берегу, выполняя маневр все вдруг? Но там нет береговых батарей, зачем так рано отворачивать? И потом, двигайся они прежним курсом – быстрее бы достигли прикрытия со стороны крепостной артиллерии. Опять же там мели, это же не крейсеры, и уж тем более не миноносцы. Если хоть один корабль сядет на мель, он обречен. Может, эскадрой командует не Макаров? Кто же объяснит, что происходит?
С востока подходит адмирал Катаока, теперь он в сравнении с русскими прямо-таки скороход, а потому, скорее всего, выйдет на дистанцию открытия огня немногим позже основной эскадры. Что же, сейчас концентрация артиллерии важна, как никогда, даже если русским и удастся вырваться, то необходимо повредить как можно большее количество их кораблей, повредить настолько серьезно, чтобы в ближайшие пару месяцев даже крейсеры не могли высунуть своего носа из гавани. Но что же задумал Макаров, или кто там вместо него? Зачем он отвернул к берегу?
Теперь уже понятно, что эскадра не просто шла к Артуру: она неизменно смещалась в сторону побережья, а как только противник достаточно приблизился, резко отвернула к нему, практически оказавшись к основному отряду преследователей кормой. Нет, угол хотя и крутой, но позволит задействовать весь главный калибр. Но зачем? Да вот же зачем!
– Симамура, отдайте приказ увеличить ход до самого полного, выжмите из машин все, на что они способны. – Когда адмирал отдавал приказ, на его лице явственно читалась досада.
Если все пойдет так, как предполагает Макаров, то, возможно, ему удастся-таки прорваться. Остаются еще мели? Но с недавнего времени русские показали, что прекрасно ориентируются в прибрежной полосе. Нельзя рассчитывать на удачу. Сейчас главное – скорость, скорость и только скорость. Но Того уже понимал, что ему никак не успеть.

– Степан Осипович, я все же считаю это слишком рискованным. Вы настолько доверяете этим картам? – Молас с сомнением смотрел на адмирала. Понятно, что приказ он выполнил, и сейчас эскадра по распоряжению командующего движется к берегу, но сомнения остались.
– Наши миноносники пользовали эти карты не раз и не два. Как показывает практика, они вполне точны. Что касается нашего отворота… А вы видите иной выход?
– Ну, выходов у нас не так много. По мне, так необходимо двигаться кратчайшим путем под защиту наших батарей. Разумеется, нам достанется, но и мы не останемся в долгу, так что и Того умоется. Тем более что, если мы двинемся вдоль мелководья, то боя на параллельных курсах нам все одно не избежать, и длиться он будет дольше.
– Вы действительно считаете, что Того будет вести бой на параллельных курсах? Михаил Павлович, не разочаровывайте меня.
– Он, разумеется, постарается нас отсечь, но если упорно двигаться вперед…
– …То японцы перетопят нас по очереди. Вы ведь знакомы с моей работой. Он просто применит кроссинг над «Т», сосредоточит огонь всей артиллерии на одном корабле и будет бить в него, пока не добьется либо его выхода из боя, чтобы заняться позже или оставить на растерзание старичкам, либо потопления. Я бы пошел на такое даже при преимуществе хода в один-два узла, а у него таковое почти вдвое против нашего. Дай только бог нам успеть приблизиться достаточно к берегу, чтобы Того из опасения мелей не решился на подобный маневр.
Все произошло как-то неожиданно. Не успели сигнальщики поднять флаги с приказом «Севастополю» и «Полтаве» возвращаться в Артур, как первый вдруг вывалился из строя, при этом начав заметно терять ход. Опытный командир Эссен сразу сообразил, что его может таранить идущий следом «Пересвет», а потому, как только машина стала, приказал отвернуть в сторону, вывалиться из строя и поднять сигнал «Потерял ход». Командир «Пересвета» поначалу не понял, что происходит, а потому начал было повторять маневр, но, сориентировавшись, попытался отвернуть и, видя, что броненосец продолжает приближаться, так как отвернуть явно не получается, приказал машинам дать задний ход. Скорость удалось погасить максимально, но таран все же с гулким грохотом врезался в корму «Севастополя», круша сталь корпуса и впуская в отсеки забортную воду.
Как следовало из доклада Эссена, вышла из строя одна машина, то есть совсем вышла, необходим был длительный ремонт, причина устанавливается. «Пересвет» также получил незначительные повреждения – во всяком случае, в носовом отсеке обозначилась течь. Ремонт, конечно, необходим, но ничего критичного, вполне боеспособная единица. Винить командира таранившего корабля было не в чем – тот в принципе действовал весьма умело и хладнокровно, но погасить скорость и отвернуть в сторону махину в четырнадцать тысяч тонн – это не на миноносце пируэты выписывать.
Макаров хотел было повторить приказ о возвращении двух броненосцев, с остальным разбираться предстояло позже, но тут поступила радиограмма из Артура о появлении на горизонте множественных дымов. Складывалось полное ощущение, что Того подготовил ловушку, вот только русские корабли не успели достаточно отдалиться. Впрочем, они и не успели бы: Того не имел возможности подкрасться и отрезать русскую эскадру от крепости, если только… Если только ему не было известно о возможных неисправностях. Но тогда они могли быть и на других кораблях. А может, случайность? Очень может быть, но как-то уж слишком все одно к одному.
Едва Макаров осознал обстановку, тут же были отозваны крейсеры, а эскадра легла на курс к Артуру, только шла она курсом постоянного смещения к берегу, чему были все удивлены, но все же безропотно выполнили приказ. В построении изменений не было, разве только «Севастополь» и «Полтава» поменялись местами.
Японцы открыли огонь с дистанции в семьдесят кабельтовых, русские ответили. Но эффективной эту дуэль пока назвать было нельзя. Выдерживая максимальный темп стрельбы, японцы ни на минуту не снижали хода, стремясь успеть отрезать русских от берега. Но вскоре стало очевидным, что, несмотря на почти двукратное преимущество в скорости, Того все же не успевает, дальнейшее сокращение дистанции могло привести только к тому, что русские получат преимущество для своих бронебойных снарядов, а потому Того был вынужден отвернуть, выходя на параллельный курс, и снизить скорость. Русские вновь сделали поворот и теперь шли вдоль берега в кильватерной колонне, так что оставалось только вести бой на параллельных курсах. Все. Максимум, что теперь японцу было доступно в этой ситуации, – это просто сосредоточить огонь сразу нескольких кораблей на двух русских. Так, например, броненосцы тут же выбрали флагман, а крейсеры Камимуры – «Севастополь», который, кстати сказать, уже немного просел на корму: все же столкновение для него не прошло незаметным.
Практически одновременно с основными силами на дистанцию открытия огня вышел и отряд адмирала Катаоки, между ним и крейсерами завязалась жаркая перестрелка. Однако осознавая, что силы слишком неравны и выход только в том, чтобы навязывать противнику свою тактику боя, Реценштейн отправил миноносцы к броненосцам, где они, приняв значительно ближе к берегу, сопровождали гигантов, а сам, увеличив ход, начал кружить над Катаокой и Дэвой, используя свое преимущество в ходе, сведя таким образом превосходство японцев в артиллерии и водоизмещении практически на нет.
– Степан Осипович, пора перебираться в боевую рубку, – когда первый снаряд упал неподалеку от броненосца, обратился к Макарову Молас. Он, как и весь штаб, находился на мостике вместе с командующим.
– Там я не смогу в достаточной мере наблюдать за сражением – в бойницы не больно-то и посмотришь, а мне нужно видеть общую картину. И потом – мой штаб, командование броненосцем… Будет слишком тесно.
– Ваше превосходительство, это по меньшей мере неразумно, – не сдавался Молас, поддержанный загомонившими офицерами. – Никто не сомневается в вашей храбрости и стойкости, но вы нужны флоту живым и здоровым. Если рубка не способна вместить весь штаб, что же, так тому и быть, штаб останется на палубе, но уж вам-то место там найдется. – Вот теперь ни намека на увещевание – в словах начальника штаба слышались уже требовательные нотки.
Макаров, надувшись как сыч, оглядел всех окружающих и зацепился за стоящего в сторонке матроса. Сигнальщик смотрел на адмирала таким взглядом, что он пробирал, казалось, до самых потаенных глубин души. Были в нем и боль, и мольба, и недоумение, и укор – целая гамма чувств. А еще в фигуре матроса проскальзывало нечто такое, по чему можно было сделать вывод, что вот сейчас он наплюет на все уставы и субординацию, сграбастает в охапку строптивого адмирала и уволочет под защиту брони.
Неизвестно, что послужило принятому решению – вид ли матроса, готового пойти на преступление, чтобы оградить от опасности любимого адмирала, увещевания ли офицеров или просто возобладал здравый смысл, – но Макаров все же развернулся и с недовольным выражением на лице направился в рубку.
Помещение встретило его сумраком, который разгонялся включенным освещением, и было душно, но, оказавшись под защитой брони, многие облегченно вздохнули. Сразу и не поймешь – то ли оттого, что почувствовали себя в безопасности, то ли потому что адмирал перестал дурачиться и больше не подвергает себя ненужной опасности. Для командования броненосцем здесь было довольно просторно, но с появлением адмирала с его штабом стало куда теснее.
Не останавливаясь, Макаров тут же прошел к смотровым щелям. Впрочем, щелями их назвать было трудно – скорее узкие окошки, через которые в рубку мог ворваться целый рой осколков. Но здесь эта проблема была решена: присутствовали рамки с остеклением в несколько слоев, идея, подсмотренная на бронепоездах, имелись и запасные стеклопакеты, которыми легко было заменить поврежденную часть. Стоит заметить, что стекло было заметно толще такого же на бронепоездах, а потому, в отличие от них, вполне могло погасить и энергию винтовочной пули, выпущенной в упор, а еще оно коренным образом отличались от прототипа, так как между слоями был проложен целлулоид, что значительно увеличивало прочность. К слову сказать, на бронепоездах тоже уже ввели это новшество.
Бинокль к глазам – и вот корабли противника вновь приблизились. Обзор куда скромнее, чем на мостике, но в принципе ничего страшного, вполне приемлемо. Палуба мелко вздрогнула, послышалось сдвоенное рявканье носовых двенадцатидюймовых орудий. Макаров следил за «Микасой». Один из снарядов упал рядом с бортом, второй разорвался на палубе.
Все же его нахождение здесь в качестве командующего во многом пошло на пользу эскадре. Сегодня при проведении маневров корабли, конечно, не показали безупречной слаженности, но если сравнивать с тем, что было вначале, изменения все же разительны. Причем если еще сегодня поначалу было множество огрехов, то в боевой обстановке все происходило весьма неплохо, хотя адмирал ожидал как раз обратного. Опять же выучка личного состава радовала. Может, здесь причина крылась в новых дальномерах, поставленных концерном, а может, все же в самих артиллерийских офицерах и комендорах, а скорее всего – в совокупности всего этого. И стрельба была на диво удачной: вон «Микасу» со второго залпа накрыли, и не просто, а добились попадания.
Ага, вот еще кто-то попал в японского флагмана. Кто это так отличился? Ничего не видно из этой тесной рубки. Ладно, глупостей на сегодня достаточно. Каждый должен заниматься своим делом: командующий – командовать эскадрой, командир – кораблем, наводчик – наводить орудие и стрелять, пожарные расчеты – с риском для жизни тушить пожары, кочегары – изнывая от нестерпимого жара и неизвестности, обслуживать котлы. А вместе они составляют единый огромный механизм.

– Что он делает?
– Разве не видно – тянет к берегу, чтобы Того не отрезал ему путь отступления к крепости, – сквозь зубы бросает Антон в ответ на возглас Науменко.
Как только стало известно о том, что появилась японская эскадра, Петр Афанасьевич тут же поспешил на наблюдательный пункт. Да, есть у них свой, и вполне оборудованный, пусть все обзавидуются. Вот только разворачивающееся действо не сказать что хоть чуть его радовало.
– Чего же они тянутся, как беременные?
– Возможно, у «Севастополя» какие-то неполадки. Еще перед появлением Того он вывалился из строя и заметно снизил скорость, а еще мне показалось, что его таранил «Пересвет». Может, ошибаюсь – далеко все же.
– Ах, как не вовремя. У Того сейчас преимущество в ходе раза в два. Да-да, никак не меньше. Это очень плохо. Теперь он полностью диктует условия схватки.
– Ну, судя по маневру Макарова, не так чтобы и полностью… – Антон заметил, что русская эскадра вблизи берега начала ложиться на параллельный ему курс.
– Да, таким образом Степан Осипович не позволит отрезать себя от крепости, – наконец поняв смысл маневра, согласился Науменко, но тут же сам себя опроверг: – Вот только боюсь, что это ошибка. Того будет вынужден идти параллельным курсом, но, скорее всего, выдвинется вперед, нависая над головой нашего строя и сосредоточив огонь всей артиллерии на головных кораблях. При этом он не станет слишком приближаться, потому что тогда огребет по полной от наших бронебойных снарядов.
Все произошло именно так, как и сказал Науменко. Того разделил свои силы на два отряда – первый из броненосцев слегка вырвался вперед и как бы поставил «Петропавловск» в центр, второй, также продвинувшись, поставил в центр «Севастополь». Конечно, корабли Камимуры проигрывали в броне и в калибре, но пять крейсеров, двадцать восьмидюймовых орудий – это вам не баран чихнул. Вот так и вышло, что огонь практически всех орудий сосредоточился на «Петропавловске» и «Севастополе», которые то и дело окутывались черными клубами дыма – как от пожаров, так и от разрывов японских снарядов, начиненных шимозой. Японцы старались сохранять приличную дистанцию – порядка пятидесяти – пятидесяти пяти кабельтовых, что было приемлемо для их фугасных снарядов и не так чтобы хорошо для русских, но, несмотря на это, было заметно, что огребают они куда чаще, чем русские. Все же Макарову удалось поднять боевую подготовку на качественно новый уровень.
В арьергарде вовсю шла рубка между крейсерами и наседающими на них японцами. Хотя кто на кого там наседал, было совершенно непонятно. Складывалось полное ощущение, что, несмотря на наличие у японцев большего количества вымпелов, доминируют в море все же русские. Рейценштейн вел свой отряд, время от времени применяя маневры, чтобы выйти из-под огня, но чаще сам атаковал с разных сторон, всегда нависая над строем японцев. Впрочем, он старался не наглеть и все же по возможности обходить «Чин-Иен»: его калибр внушал уважение.
А вот русским броненосцам доставалось изрядно. На «Севастополе» уже не действовала кормовая башня главного калибра, из среднего – действовали только два шестидюймовых орудия. Японцы пока оставили его в покое, перенеся огонь на идущую концевым «Победу», для чего отряд крейсеров немного отстал, образовав в строю разрыв с броненосцами, но, как видно, это обстоятельство ничуть не смущало ни Того, ни Камимуру. Тем более что на русском броненосце уже начался пожар.
Наблюдающий за этой картиной избиения Науменко вдруг вскинулся, решительным видом осмотрел офицеров, а сюда успели сбежаться почти все из его отряда, и что-то Антону в нем не понравилось.
– Петр Афанасьевич, разрешите два слова тет-а-тет?
– Извольте, – раздраженно бросил тесть, явно недовольный этим вмешательством.
– Что вы собираетесь делать? – когда они отошли в сторону, тихо спросил Антон.
– Уж не наблюдать за этим – точно.
– Петр Афанасьевич, смею напомнить, что Степан Осипович отдал нашему отряду приказ, согласно которому нам надлежит изготовить корабли к походу и выдвинуться в рейд.
– О каком рейде вы говорите! Вы что, не видите, что происходит? Мы должны немедленно вмешаться. Мы можем оказаться той самой гирькой, которая склонит чашу весов в нашу сторону.
– Возможно, и даже скорее всего, так и будет. Но вот только мы можем стать и той самой гирькой, которая может склонить в нашу пользу чашу не одного боя, а всей войны. Даже если мы сейчас вмешаемся, кстати, нарушив приказ командующего, мы сможем только отогнать японцев, может, потопим пару броненосцев – и это все. Однако при этом сами понесем потери, весьма ощутимые потери, и наверняка все корабли будут иметь серьезные повреждения. Итак, мы победили, пара броненосцев, вряд ли больше, я это еще и приукрашиваю, на дне, наша избитая эскадра, а она уже сильно избита, в порту, у нас нет ни больших кораблей, ни малых. Все, море полностью во власти японцев, и они станут делать все, что им заблагорассудится. Когда наша эскадра сможет выйти в море, и сможет ли?
– То есть вот так просто смотреть, как наших товарищей избивают, и ничего не делать?
– Кто сказал, что просто стоять? Не стоять, но и не лезть очертя голову в схватку. Нужно срочно форсировать подготовку нашего отряда к рейду, благо практически все уже готово, чтобы уже сегодня вечером выйти в море. Как бы нашим ни досталось, достанется и японцам, а значит, им прямая дорога на ремонт: не всем, но части кораблей потребуется починка в условиях оборудованного порта. Мы выйдем на свободную охоту – кто сможет нам запретить поквитаться с японцами? Вот только при этом мы имеем все шансы для того, чтобы отправить на дно все корабли, оказавшиеся в море. Все до единого, вместе с броненосными крейсерами. Сражение не закончится, оно будет иметь вторую фазу, и поражение теперь уже потерпит Япония. После этого мы продолжим охоту на японские транспорты. Мы имеем уникальную возможность, ворвавшись в посудную лавку, побить к чертям собачьим всю посуду, а вместо этого вы хотите ограничиться одним чайным сервизом. Да, убыточно, но это не разорит владельца.
– А если Степан Осипович… Если Макаров погибнет?
– Тогда тем паче необходимо как можно скорее покинуть порт, пока его приказа не отменил новый командующий.
– Это только отговорка – я буду обязан получить подтверждение приказа.
– Вы только что хотели его нарушить. Так какая разница, победителей не судят. Если нам удастся накрыть эскадру, мы будем на коне. И самое главное – нам потребуется как минимум полчаса на то, чтобы развести пары, еще столько же – чтобы выйти на рубеж атаки. За это время эскадра уже успеет войти под защиту береговых батарей.
– Господа, – через несколько минут раздумий обратился Науменко к офицерам. – Всем возвращаться на корабли и готовиться к выходу. Отряд сегодня вечером выходит в море. Все. За дело.
Песчанин опять предпочел остаться и понаблюдать за тем, что будет происходить дальше. А дальше все становилось интереснее и интереснее. Уже на подходе к границе секторов обстрела береговых батарей японские миноносцы забежали вперед с явным расчетом атаковать российскую эскадру с носового курса. Атака имела шансы на успех, тем более что на флагмане Макарова сейчас мало что могли рассмотреть, так как его изрядно заволокло дымом из-за начавшегося пожара. Это не говоря о том, что, несмотря на то что броненосец уверенно держал ход, хотя и имел незначительный крен на левый борт, не потерял управления, его артиллерия практически молчала. Все еще могло вести огонь только одно двенадцатидюймовое орудие и несколько более мелких по левому борту. Одним словом, корабль сильно походил на борова, получившего множество ран, истекающего кровью, уже не способного наброситься на врага, хотя до полного упадка ему было еще далеко. Того уже давно перенес огонь на идущего следом «Цесаревича», и тот сейчас огребал и за себя, и за того парня.
Однако русские миноносники и не думали молча наблюдать за этим безобразием, тут же увеличив ход и выдвигаясь перед своими кораблями. Уж кто-кто, а они знали цену слаженной атаке миноносцев. В схватившиеся друг с другом миноносцы начали было стрелять береговые батареи, в виду которых это и происходило, но совсем скоро решили бросить это занятие, так как попасть в своих вероятность была весьма высока, а совсем уж подавляющего преимущества японцы не имели. Потом от прохода по направлению к схватке уже рванули четыре дежуривших миноносца и две канонерки. Ну, последние, конечно, скорее поковыляли, и тем не менее радости это японцам не прибавит.
Все так и вышло. Очень скоро японцы были вынуждены ретироваться, так и не сумев провести свою атаку, а к месту недавней сшибки миноносцев уже подтягивались основные силы русских.
Реценштейн, используя преимущество в ходе, а также то обстоятельство, что с тылу на русские броненосцы уже никто напасть не успеет, начал отводить свой отряд по большой дуге на внешний рейд Атура. Кстати заметить, за это время он успел слегка насесть на крейсеры Камимуры, эдак походя, но по нескольку попаданий концевые «Ивате» и «Адзумо» получили. Им вообще досталось в бою больше всех из крейсеров.

Картина была страшной. Нет не так: СТРАШНОЙ – это будет точнее. Стоящие на рейде корабли никак нельзя было назвать гордыми красавцами – они походили скорее на гордые, покрытые черной копотью развалины. Торчащие под немыслимым углом поврежденные орудия, искореженный металл, борта, оголившиеся от брони, многие броневые листы посрывало со своих мест, изогнутые и перебитые трубы, раскуроченные надстройки… Одним словом, непередаваемый словами хаос из покореженного и перекрученного металла.
Все тринадцать кораблей, вышедших еще сегодня утром в море, сейчас были на рейде. После тяжелейшего боя, в котором, казалось, не было никакой возможности выстоять, ни русские, ни японцы не потеряли ни одного корабля. Хотя, конечно, все относительно.
«Петропавловск», «Севастополь», «Цесаревич» и «Победа» были настолько избиты и приняли столько забортной воды, что пришлось подводить пластыри и откачивать ее хотя бы частично, чтобы хоть немного приподнять их, так как они не могли войти на внутренний рейд даже в полную воду. Первые два пострадали в особенности серьезно. Непонятно отчего, японцы сосредоточили основной свой огонь именно на старичке «Севастополе», и только самоотверженность и выучка экипажа и хладнокровие его командира позволили ему выстоять в этом бою. Все же не напрасно Эссен гонял своих подчиненных и заставил слить не одну бочку пота на палубе своего броненосца. В ходе боя выбыла убитыми и ранеными треть экипажа, так что для тушения пожаров и иных действий по спасению корабля приходилось задействовать и трюмную команду.
К этой четверке смело можно было прибавить и «Ретвизана». Правда, от артиллерийского огня он пострадал поменьше, но зато вместе с «Цесаревичем» ему сильно не повезло наскочить на мину. Как видно, японцы, не имея возможности провести минную атаку, успели устроить минную банку, вот двум русским броненосцам и не повезло. «Ретвизан» получил пробоину в носовом отсеке, самом малом, так что войти в порт вполне смог. Относительно слабо из броненосцев пострадали только «Полтава» и «Пересвет», правда, последний имел серьезную течь еще перед боем, и детальный осмотр повреждения еще не проводился.
Не остались без своих подарков и крейсеры. Если в бою все прошло относительно нормально, несмотря на две подводные пробоины у «Аскольда» и одну у «Новика», то при возвращении «Диана» наскочила бортом на мину. Сделав изрядный крюк, крейсеры возвращались маршрутом, уже давно не подвергавшимся тралению. Кстати, последующее протраливание данного участка не выявило ни одной мины. Чистое невезение – какая-то шальная мина, скорее всего, сорванная с якоря, а потому, вполне возможно, и русская.
Практически всем кораблям для ремонта был необходим сухой док, и с этим относительно еще можно было разобраться. Концерну все же удалось запустить большой док, способный принять броненосцы. В доке восточного бассейна имелась возможность ремонтировать крейсеры. Да только доков два, а поврежденных кораблей значительно больше. Опять вставал вопрос о ремонте с помощью кессонов. Да, долго. Да, муторно. Но можно. А вот с тем, что на время флоту опять предстояло позабыть об активности, поделать ничего было нельзя.
Оставался еще и такой скользкий вопрос, какое количество артиллерии можно будет вновь ввести в строй. Совершенно точно следовало утверждать о полной непригодности одного из двенадцатидюймовых орудий «Петропавловска», которое попросту разорвало, в результате чего вышло из строя и второе орудие в башне. Как говорили, возможно, это то самое орудие, которое ремонтировал подполковник Меллер.
Относительно легко из прошедшего сражения удалось выйти миноносцам. Последнее время они были на острие, неся на своих хрупких плечах всю тяжесть боевых действий на море, но сегодня не они играли первую скрипку – сегодня в море сошлись броня и калибр. Японские легкие силы пытались пойти в решительную атаку, но были встречены русскими. Артурские миноносники слишком хорошо помнили, чего стоили их действия японскому флоту, и, несмотря на то что уступали количественно, были готовы биться до последнего. Однако бой миноносцев, не успев начаться, практически тут же затих. Японцы, встретив отпор, вдруг откатились, так и не доведя схватку до серьезной. Но, как оказалось, эта легкость была видимой: они все же успели нагадить, в результате чего сильно пострадали два броненосца.
Что касается крейсеров, они, как и главные силы, были обречены на бой и не имели никакой возможности его избежать. Радовало хотя бы то, что биться им в основном пришлось со старыми кораблями, а потому именно они могли задавать ритм схватки. Правда, это все же не позволило им вовсе выйти сухими из воды: три корабля нуждались в ремонте, причем один из них в весьма вдумчивом.
Антон, стоя на берегу, в бинокль рассматривал корабли, и на душе его было тяжело. Но глядя на лица моряков и офицеров, только что вышедших из тяжелого боя, глядя на то, как сияли их лица, он невольно вспомнил, как в каком-то фильме главный герой, будучи сильно избит, с задором возглашал: «Вы ИХ еще не видели!» Да только то, что японцы тоже получили по сусалам, пусть даже и больше русских, его совсем не радовало. Они имели доступ к ремонтной базе в метрополии и сравнительно скоро вновь появятся в море. Это если позабыть о том, что у противника все еще сохранялись весьма серьезные силы из крейсеров. Антон сильно сомневался, что все броненосные силы Того пострадали: таковых, судя по избитым русским кораблям, у японцев должно быть около половины.
Господи, ну почему все так-то! Почему в тот момент, когда, казалось, все решилось самым лучшим образом, оно опять пошло прахом?! Да, русские выстояли, да, они не потеряли ни одного корабля, но они проиграли этот бой, а возможно, и всю войну… Ну уж нет! Не все так просто!
Песчанин перевел бинокль на «Петропавловск». Слава богу. Вон он, Степан Осипович, правда, на ногах держится неуверенно, поддерживаемый флаг-офицером, который крепко вцепился в правое предплечье шатающегося адмирала. Но это не столь важно – главное, что жив и вроде остался у руля. Эвон на ногах-то стоит неуверенно, но свободной рукой возбужденно жестикулирует, отдавая распоряжения. Все же живчик, каких мало, такого только могила остановит. Тьфу ты, мысли дурные в голову лезут.
– Петр Афанасьевич, вы к Степану Осиповичу? – окликнул он Науменко, который садился в ялик, где на веслах уже сидели два матроса.
Все катеры, в том числе и заводская самоходная баржа, сейчас мечутся по акватории между кораблями, свозя на берег раненых, которых принимают как на набережной, так и на госпитальной пристани. Мертвых пока не трогали – им уже не помочь, им осталось только отдать подобающие почести, а раненые требовали первостепенного внимания.
– Да, я к командующему.
– Думаю, не стоит сейчас его беспокоить нашим выходом. К вечеру подготовка будет полностью завершена, так что останется только получить подтверждение. К тому же он сейчас разгорячен, а для того, что мы с вами обсуждали, просто необходим холодный рассудок.
– Думаете, ему придется по душе то, что вы предлагаете? Ведь авантюра.
– Авантюра, но если все срастется, то наше поражение обернется победой.
– Поражение?
– А вы можете назвать это победой или ничьей?
– Смотря как смотреть на этот вопрос.
– Да тут как ни посмотри. В данной ситуации это сродни поражению, даже не пиррова победа, а нечто хуже.
– Хорошо, я повременю с этим разговором.
Науменко убыл по направлению к «Аскольду», так как именно туда направился катер с командующим. Странно, крейсер нуждался ничуть не в меньшем ремонте, но Макаров, судя по всему, решил остаться на нем. Ну да это вряд ли. По тому, что видел Антон, из крейсерского отряда «Аскольд» был одной из первых кандидатур на ремонт, а тут уж какой отдых или работа, когда по всему кораблю будет стоять шум и гвалт. Но пока беспокойный адмирал направлялся именно туда. Впрочем, возможно, он сам сейчас находился в возбуждении, а потому плохо отдавал себе отчет в происходящем. Судя по состоянию адмирала и тому, что какие-либо повязки отсутствуют, его неслабо контузило. Только бы он остался у руля, только бы не передал командование.
Да, Науменко намеревался в нарушение приказа вмешаться в схватку, несмотря на полную бессмысленность этого шага. Да, он был намерен вечером выйти с отрядом в море, даже если не получит на то разрешения, но решение это было скорее эмоциональным, принятым под влиянием момента, а не полностью осознанным. Песчанин заметил это по утраченной уверенности тестя. Что же, в этой ситуации живой Макаров был как нельзя кстати, потому что Антон не сомневался, что адмирал поддержит его.
Взгляд Песчанина оставил ялик, на котором находился Науменко, и скользнул дальше по акватории. Ага, вот и катер, прибытия которого он ждал. Все быстроходные и просто самодвижущиеся средства были сейчас откомандированы для транспортировки раненых, но одно суденышко Антон велел все же придержать. О раненых и без того позаботятся, а вот дело ждать не может. Ну не верил он в то, что «Севастополь» вот так, за здорово живешь, ни с того ни с сего потерял ход, да еще и в тот момент, когда к крепости подтянулась вся эскадра Того, причем тут присутствовала практически в полном составе и эскадра Камимуры. Ох неспроста это, ох неспроста.
В этой войне уж слишком много было счастливых стечений обстоятельств или, если хотите, случайностей – настолько много, что процент просто зашкаливал. Бесследная пропажа двух новейших броненосных крейсеров, просто-таки фантастические попадания снарядов «Варяга», приведшие к гибели двух японских крейсеров. Счастливая встреча русского миноносца с транспортом и отбитие последнего фактически из рук японцев. Появление на Цзиньчжоуском перешейке двух бронепоездов и ранение командира четвертой дивизии, проявившего себя в крайней степени нерешительно перед этим боем, фактически два этих обстоятельства и предрешили произошедшие события. Причем ранение Фока и вступление в командование Надеина многими ставилось в заслугу хунхузам – маловато военных были уверены в том, что Фок дрался бы до последней возможности. Вот только все эти случайности были прямым следствием вмешательства трех друзей. Поэтому Антон не верил в счастливое стечение обстоятельств для адмирала Того – они просто обязаны были оказаться рукотворными, иначе и быть не могло. Не случайность, не стечение обстоятельств, а спланированная и великолепно проведенная операция, вот что это такое.
Катер подошел к берегу и мягко ткнулся в него носом, с его борта тут же спрыгнул Зубов. Сейчас в диверсионных операциях пока необходимости не было, а потому на Максима ложилась обязанность руководства службой безопасности в Порт-Артуре. Понятно, что у него не было способностей Варлама – вот кто здесь все поставил бы на уши, – но Варлам нужен был во Владивостоке: там скопилось слишком много активов, и оставить их больше не на кого. Однако Зубов вполне справлялся со своими обязанностями, хотя и не переставал ворчать, что это не для него, и уж лучше бы он продолжил диверсии на море. Кстати, для этого имелись все условия. Местонахождение японской эскадры было известно, и минирование кораблей Того на стоянке в районе островов Элиот не являлось чем-то невыполнимым, но этому воспротивился сам Песчанин. Японцы далеко не дураки, а потому могли сложить два и два, морских же диверсантов светить ох как не хотелось. Об их существовании вообще никто не должен был ничего знать.
– Что скажешь, Максим?
– Все как вы и предполагали, Антон Сергеевич. Диверсия, к гадалке не ходить. Одна машина вышла из строя, да так, что без капитального ремонта нечего и думать ее восстановить. Мы постарались заполучить раненых из машинной команды, пока доставляли к Госпитальной пристани, успел пообщаться.
– Выйти на исполнителей возможно?
– Нет ничего проще. Сами морячки не стали бы этим забавляться – им ить тоже пришлось бы идти на дно. Для такой грамотной работы нужны знания. Ведь все работало как часы: до самой аварии и машинная команда ничего не заметила. Скорее всего, на броненосец были поставлены бракованные запчасти.
– Думаешь, бригада рабочих, привлеченная для выполнения заказа на броненосец?
– Точно они, – убежденно заявил Максим, энергично кивнув в подтверждение своих слов. – Сейчас соберу ребят – и в город. Нужно вязать, пока деру не дали. А может, уже и поздно.
– В любом случае они на Квантуне. Сомневаюсь, что японцы озаботились бы их эвакуацией. Это может вызвать подозрения, а Того нужно было непременно заполучить наших на блюдечке с голубой каемочкой.
– Так я побегу?
– Давай, время дорого.
Вот так вот. Столько усилий – и все прахом из-за пары-тройки предателей. А может, революционеры? Ведь сколько он слышал разговоров и читал разоблачительных статей об использовании спецслужбами той же Германии революционеров всех мастей в целях расшатывания стабильности внутри Российской империи, с целью как минимум вынуждения ее пойти на сепаратные переговоры по выходу из войны. Да нет, вряд ли. Он никогда не встречал документов о том, чтобы на подобные шаги шла Япония, а уж о революционных настроениях в самом Порт-Артуре вообще никогда не читал и не слышал. Так, общее упоминание о брожении в умах солдат и рабочих, и это при всеобъемлющей пропаганде революционного движения, а значит, диверсии и теракты со стороны революционеров здесь стремятся к нулю. Однозначно предатели, польстившиеся на деньги, и никак иначе.
Однако, как показало дальнейшее расследование, не было никакого предательства группой рабочих. Все они как один нашлись на своих рабочих местах и понятия не имели о том, что им инкриминируют, а вот их начальника инженера Ковальского в наличии не оказалось, а именно он-то и руководил подготовкой заказа для «Севастополя». Мало того – он контролировал весь процесс, так как квалификация рабочих была не на высоте. Стоит ли говорить, что без подобного руководства сами рабочие исполнили бы заказ с куда лучшим результатом?
Так вот, Ковальский оказался членом Польской социалистической партии. Только когда стало известно об этом, Антон тут же вспомнил о том, что незадолго до провала во времени он видел одну передачу. В ней упоминалось о том, что в 1905 году тогда еще будущий глава Польши Пилсудский посещал Японию и предлагал набрать для борьбы на территории России легион из военнопленных поляков.
Но это было потом, а пока он проводил взглядом Зубова, даже не зная, куда приведет его расследование. Взгляд Антона задержался на парнях, оставшихся в катере и сейчас неотрывно смотрящих на корабли, между которыми продолжали сновать суденышки. Лица бледные, состояние подавленное, в глазах читается чувство вины. Вон их старшие боевые товарищи, только что вышедшие из боя, очень многие побиты, они до конца выполнили свой долг и не поддались супостату. А что же они? Они так долго готовились к тому, чтобы сойтись с врагом, а когда у них появилась такая возможность, вместо того чтобы вступить в бой, спокойно отстоялись в порту, пока другие проливали свою кровь и из последних сил противостояли противнику. Понять ребят было можно, но только в психологическом плане, а вот все остальное… Иначе просто нельзя.
– Ваше благородие, дозвольте обратиться, – все же не выдержал один из них, высокий крепкий парнишка. Антон прекрасно его знал – этот из экипажа «Росича», наводчик носового орудия, причем лучший наводчик, и то, что видел Антон, вполне позволяло думать о нем как о лучшем не на «Росиче», а вообще на всей эскадре.
– Слушаю тебя, Вахрушев.
– Ваше благородие, ить нас завсегда учили, что сам погибай, но товарища выручай. А что же мы сегодня?.. Наших эвон под орех раскатывали, а мы тут отсиживались.
Мелькнуло было желание осадить парнишку. Мелькнуло и пропало. Нет, так нельзя. Эдак можно заставить замолчать, а вот понять – ни за что, а парни должны понимать. Всего им не расскажешь, но вот хотя бы малую толику нужно.
– Понимаешь, Саша, не всегда наши желания совпадают с нашими возможностями, не всегда отступление является проигрышем, бывает и так, что это скорее победа. Вот Бородино – ведь русские отступили, и Москва оказалась в руках французов, а все говорят, что это была победа. А ведь победы не было. Поле боя осталось за врагом, русская армия отступила. И это так. Но если смотреть на этот вопрос по-другому, мы тогда победили. Армия осталась боеспособной, враг понял, что перед ним очень серьезный противник. В то время как боевой дух русских оказался на подъеме, дух французов, до этого не терпевших поражений, сильно упал. В конкретном месте и в конкретное время мы проиграли, но сделали задел на будущую победу. Ничто еще не закончилось, все только начинается. Здесь, сегодня, случилось наше Бородино. Японцев было гораздо больше, но они не победили и сами, сильно побитые, ушли от Артура, наши корабли – все как один в порту. Мы их отремонтируем, и они еще сойдутся с врагом. При Бородино тоже не все части были в бою, потому что одно сражение не решает всего: выиграв из последних сил один бой, нельзя выиграть и всю войну. Так что не вините себя, ребята, нет вашей вины в том, что вас не повели в бой, думая о будущем, а вот если вы спасуете, когда пробьет ваш час, тогда уже на вас падет позор.
Господи, что он несет. Вон глаза у парней как загорелись, понимают, что еще не все решено. А ведь он собирается вести их в бой и сейчас говорит все это, чтобы поддержать в них решимость сражаться. Сражаться и, возможно, умереть. А с другой стороны, не такие уж они и мальчишки. Их сверстники, и куда более плохо подготовленные, в известной ему истории вынесли на своих плечах и Великую Отечественную, и афганскую, и такую близко знакомую ему чеченскую. Вот только там ребят бросали в бой, практически ничему не научив, а он сделал очень много для того, чтобы эти парни были готовы ко встрече с противником и умели воевать.

Голова раскалывалась от нестерпимой боли. Любой громкий звук отдавался в ней колокольным звоном, а в то время, когда вокруг обозначалась тишина, за дело брались маленькие кузнецы, обосновавшиеся прямо в мозгу и беспрерывно молотящие своими молоточками по наковаленкам, отчего он слышал постоянный металлический перезвон. Да-а-а, контузило его знатно.
Воспротивься Степан Осипович уговорам Моласа – и наверняка его уже не занимали бы вопросы боеспособности эскадры. Его сейчас вообще ничто не интересовало бы, потому как он был бы мертв, как были бы мертвы и все офицеры его штаба. Двенадцатидюймовый снаряд ударил прямо в мостик, раскурочив его и превратив в нагромождение перекрученного металла. Большая часть из тех, кто в этот момент находился в боевой рубке, получила контузию различной степени тяжести, самому Макарову досталось чуть ли не больше всех, так как он был как раз у смотровой щели. Его самого и многих из присутствовавших там спасла задумка с остеклением этих щелей. Целый рой осколков устремился к этим амбразурам и был фактически остановлен. Нет, стекло не выдержало напора огрызков металла и ударной волны, но сумело погасить их настолько, чтобы предохранить людей от ранений. Пара осколков все же преодолела разлохмаченное стекло, но силы уже никакой не имела, стекло также не превратилось в смертельный рой – задумка с целлюлозой себя полностью оправдала.
Боже, как же болит голова. Но расслабляться рано. Еще очень много дел.
Превозмогая себя, Макаров все же поднялся с дивана, куда прилег, чтобы немного перевести дух. Переход с «Петропавловска» на «Аскольд», казалось, выпил его последние силы. Он смог позволить себе недолгий сон – как сказал доктор, сон ему просто необходим, но как бы плохо он себя ни чувствовал, как бы ни нуждался в отдыхе, забыться он так и не смог. Проспав не больше часа, он сам вынырнул из целительного сна и, взявшись за колокольчик, позвонил, вызывая флаг-офицера. Господи, да как же болит голова-то.
– Ваше превосходительство, – стараясь подобрать тембр так, чтобы его было слышно, и вместе с тем чтобы не доставлять боли командующему, обратился к нему Дукельский. К слову заметить, сделать ему это было трудно, так как он и сам имел контузию, но также обладал и куда более молодым и крепким организмом, что в немалой степени позволяло бороться с недугом.
– Георгий Владимирович, разыщите капитана второго ранга Науменко и пригласите ко мне.
– Ваше превосходительство, вам необходимо отдохнуть. Доктор сказал…
– Мне известны рекомендации доктора, – устало и как-то болезненно вздохнул Макаров. – Однако время уходит.
– Петр Афанасьевич уже давно здесь, все офицеры штаба и командиры кораблей, как вы и приказывали, также дожидаются в кают-компании. – Раненых уже свезли на берег, а саму кают-компанию привели в относительный порядок, хотя запахи там были далеки от благовоний. – Но если позволите…
– А вот на них, боюсь, моих сил уже не хватит. Что-то я себя переоценил. Передайте им, чтобы занялись осмотром кораблей, учли понесенные потери и полученные повреждения. Надеюсь, до завтра ничего не случится, а я буду чувствовать себя гораздо лучше. – Одобрительный взгляд лейтенанта. – Передайте Лощинскому, чтобы усилил охрану входного створа, все мероприятия целиком и полностью на его плечи. – Опять одобрительный и понимающий кивок. – А Науменко пригласите сюда. – Макаров со страдальческой улыбкой взглянул на офицера, который теперь уже осуждающе смотрел на адмирала. Вот ведь понимает, что необходим отдых, и встречу с офицерами отложил на завтра, так отчего же не отложить и встречу с Науменко? Силы-то не безразмерные, вон как висел на нем… – С Науменко мне встретиться необходимо, а потом – только отдыхать.
Макаров тяжко вздохнул и откинулся на спинку дивана, запрокинув голову. Вроде полегче. Но это обман: не прошло и минуты временного облегчения, как голова опять налилась звоном и болью. Нет, ну что ты будешь делать, боль пульсирует с такой силой, что кажется, будто глаза наливаются кровью и вот-вот лопнут. Да-а, контузия здоровья все же не прибавляет.
– Ваше превосходительство… – Науменко старается говорить потише, а потому Макаров едва расслышал его слова. Но услышал, открыл глаза и сел прямо, устремив взгляд на давнего товарища:
– Здравствуй, Петр Афанасьевич. Присаживайся, мне так будет куда удобнее.
– Как ты, Степан Осипович?
– Могло быть и хуже, но Бог миловал. Спасибо, что не сорвался и не ринулся в атаку. Признаться, боялся, что не выдержишь.
– Я и не выдержал – Песчанин остановил.
– Хороший у тебя зять, а главное, выдержанный. Уверен, что он настаивал бы на бездействии даже при более плохом развитии ситуации, хотя куда хуже-то. Но могло быть, могло. А как он обосновал свою позицию?
– Настаивает на выходе уже сегодня вечером. Предлагает ночную атаку эскадры Того, которому однозначная дорога в Сасебо. Признаться, подостыв, я пришел к тому же выводу.
– Я приказал позвать тебя, чтобы отдать именно этот приказ. Но раз уж мы думаем одинаково, хотелось бы знать твое мнение.
– Мы с Антоном Сергеевичем прикинули возможные варианты… Степан Осипович, извини, тебе, конечно, нужно отдохнуть, но время терять ой как не хочется, да и нельзя, возможность может быть упущена.
– Поэтому ты здесь, а с остальными беседа состоится только завтра. Продолжай.
– Я взял на себя смелость и отправил два миноносца вслед за японцами на пределе видимости, чтобы потом не плутать.
– Напрасно только два. Нужно было выслать хотя бы четыре. Опасно.
– Это, на мой взгляд, уже лишнее. Затеряться Того не успеет, так что с поиском и пара справится, в бой же им лезть я запретил, а скорость вполне позволит его избегнуть.
– Через сколько твой отряд будет готов к выходу?
– Еще час – и мы сможем выйти в море.
– Тогда не затягивай, как только будешь готов, выводи отряд. Того сегодня намылил нам холку, постарайся сделать так, чтобы он об этом пожалел. Только прошу: риск должен быть разумным, главное – не эскадра, главное – удар по коммуникациям.
– Степан Осипович, в этом плане у Песчанина появилось предложение, которого я не могу не одобрить. Ты уж извини.
– Не устал еще извиняться? – болезненно поморщившись и попытавшись улыбнуться, произнес адмирал. Вот только улыбка вышла вымученной, лишний раз показав, насколько сейчас плохо адмиралу. – Излагай.
– Необходима совместная операция с отрядом владивостокских крейсеров. Если Иессен со своими кораблями займет позицию между островом Дажелет и скалами Лианкур, скажем, вот здесь, – Науменко указал на висящей карте точку предполагаемого рандеву, – мы сможем легко их там найти. Ты понимаешь, что не все транспорты можно будет пустить на дно. Если они окажут сопротивление, это одно, но ведь могут и не оказать. Так что же, отпускать их? Песчанин предлагает забирать призом. Высаживаем призовую команду, пароход под эскортом миноносцев сопровождаем к крейсерам.
– Песчанин – очень толковый молодой человек. Что же, он хочет воспользоваться призовым правом. Я вижу, твоего зятя деловая хватка не оставляет даже на войне.
– Как раз о судах с грузами он выразился однозначно: топить. А вот те, что будут перевозить войска, вызывают его опасения. Честно признаться, мне тоже не блажит отпускать солдат, которые вполне могут потом обратить оружие против нас здесь же, в Порт-Артуре. Но если они не окажут никакого сопротивления, то я не представляю, как быть, чтобы не нарушить международного права. Вот же навязали нам на голову политиканы. Нашим предкам было куда проще: увидел врага – уничтожил, и никаких гвоздей.
– А сопровождать призы, стало быть, во Владивосток?
– Так предлагает Песчанин, и с этим был согласен я. Но, признаться, до сегодняшнего дня.
– Что же изменилось?
– А то, что после сегодняшнего боя, я просто не вижу, как Того сможет не допустить наши крейсеры в Артур, а им здесь самое место и сегодня, как никогда. Опять же призы проще будет сопроводить сюда, чем с риском протаскивать через Корейский пролив.
– А почему же тогда встреча у Дажелета? Может, в Восточно-Китайском море?
– Думаю, что все же лучше будет у Дажелета. Пройдемся гребенкой по проливу, сгребем все, что попадется под руку. Только бы личного состава хватило – что-то мне подсказывает, что добычи будет больше, чем мы сможем проглотить.
– Ничего, прикажу Иессену подсадить на крейсера дополнительных людей из экипажа, вот и будут призовые команды. А еще лучше – пусть присоединит к отряду вспомогательный крейсер «Лену»: у этого места на полк хватит, да и здесь ему занятие найдется. Как только будешь готов, выдвигайся. О крейсерах я позабочусь. Петр, наши корабли мы худо-бедно починим, к сожалению, не так скоро и не со всей артиллерией, так что у Того в скором времени опять будет преимущество на море – ведь его корабли будут в строю пораньше наших. Я понимаю, мой приказ будет звучать двояко: с одной стороны, не рисковать без нужды и направить основные усилия на коммуникации, а с другой – постараться нанести потери японской эскадре.
– Не волнуйся, Степан Осипович, всю эскадру Того я не обещаю, но минимум на два корабля можешь рассчитывать смело. Выздоравливай.
Науменко поднялся и, ободряюще кивнув, направился к выходу. Все, что нужно, оговорено, что не сказано – Макаров поймет и так, а остальное – пустые разговоры. Ни к чему они. Пора наконец заняться тем, к чему он готовился уже почти два месяца, скрежеща зубами тогда, когда в бой шли другие.

Глава 3
Рейд

– Давай помалу.
– А чего помалу-то – давай на полной.
– Я те дам на полной. Я те ноги повыдергаю – глядишь, и польза будет, еще больше полегчаешь. Ты вот висишь – и виси, эвон бинокль покрепче держи. И вообще надень головные телефоны, пока башку не открутил.
Антон, стоя на корме «Чукотки», с улыбкой наблюдал за перебранкой двух аэронавтов, один из которых висел в специальной подвесной, что-то типа спасательных кресел, которые в его мире использовали спасатели для вертолетных лебедок. Аэронавты, оказавшиеся в Порт-Артуре, всячески старались облегчить конструкцию, чтобы максимально уменьшить поднимаемый груз, а соответственно и объем аэростата: уж больно было неудобно применять большие аппараты с палубы корабля.
Идея принадлежала самому молодому из команды страстно увлекшихся этим чудом, родившимся в девятнадцатом веке. Он же оказался и самым легким, а потому ему и предстояло играть первую скрипку – все же вес его был едва пятьдесят килограммов, а подняться нужно было очень высоко, минимум на пятьсот метров, так как «Чукотка» была от Чемульпо примерно в пятидесяти милях. Нет, детально он рассмотреть ничего не сумеет, слишком далеко, так что и оптика с высокой кратностью не поможет. Элементарно руки будут дрожать, будет раскачивать сам шар и аэронавта, ведь это даже не палуба миноносца, так что мотать должно немилосердно. Хотя ветерок и слабенький, но кто его знает, что там происходит в верхних слоях.
Данной идеей загорелись после удачного применения аэростатов в составе бронепоездов. Правда, были и трудности – так, например, японцы предпочитали производить различные работы в ветреную погоду, когда аппарат запускать и не пытались: уж больно опасно, можно и шар, и пилотов потерять.
Это стало известно после того, как поступили первые данные от разведчиков Кима, которые умудрялись шастать через линию фронта, а вернее, переплывать на лодках залив, передавая данные Гаврилову. Ким не забывал при этом поминать всех и вся, так как упрятанная в горах радиостанция находилась на территории, занимаемой русскими. А что тут скажешь, если друзья по большому счету и не рассчитывали на то, что цзиньчжоуские позиции японцам взять не удастся. Так вот, они доставляли вполне достоверные данные о расположении японских батарей, и, судя по всему, командование японской армии к взятию позиций подходило очень серьезно, готовя собственные точки для будущих батарей и устанавливая полевые мортиры: сейчас их скопилось тут уже никак не меньше пятидесяти. Как видно, полевая армия, двинувшаяся на север, обходилась меньшим калибром.
К слову заметить, Кондратенко хотел было начать наступательную операцию, так как было уже известно, что для деблокады крепости направлен корпус Штакельберга, а против цзиньчжоуской позиции стояла только одна дивизия. Но по здравом размышлении от этой идеи он все же отказался – для проведения наступательной операции сил было недостаточно, а положить людей в лобовых атаках – глупость, работающая на противника. Если взглянуть с точки зрения чистой математики, то превосходство было целиком и полностью на стороне русских, которые, собрав все силы в кулак, могли выставить более пятидесяти тысяч активных штыков, и тогда это получалась целая армия, та же ситуация и по количеству артиллерийских стволов. Но стоило только отбросить в сторону математику – и все становилось не столь уж и радужным.
Во-первых, две дивизии составляли всего около тридцати тысяч, остальное приходилось на флот и ополчение, корабли же без экипажей не оставишь. Далее, этим дивизиям необходимо было еще и охранять весь полуостров, включая и саму крепость. Японцы все еще сохраняли превосходство на море, а потому вполне могли организовать десантную операцию.
Во-вторых, даже винтовок не было достаточно для вооружения всех людей, которых можно было поставить под ружье. Артиллерия преимущественно была либо крепостной, либо трофейной, доставшейся России после подавления восстания «боксеров», то есть старые китайские образцы, к тому же с ограниченным боезапасом. Исключением были китайские полевые пушки, к которым запас снарядов был изрядным, но их самих по себе было немного, так что хорошо, если четверть от имеющихся орудий можно было использовать в качестве полевой артиллерии.
Вот если бы русский корпус был достаточно близко, тогда организовать встречный удар и тем самым отвлечь на себя часть японской армии имелся смысл. Противник не настолько силен, чтобы выдержать удар сразу с двух направлений. Но в настоящий момент между частями японской армии было слишком большое расстояние. Даже если удастся опрокинуть части у Цзиньчжоу, по большому счету это ничего не решит. Разбив корпус, отправленный для деблокады, японцы будут иметь и силы, и возможности для того, чтобы привести себя в порядок и затем опрокинуть защитников Квантуна, которые к тому же не могли отдаляться от полуострова: ведь именно его оборона была их основной задачей. Так что нужно было ждать результата сражения.
Энтузиасты, привлеченные концерном, загорелись идеей использования аэростатов на кораблях: как-никак при высоте в триста метров обзор увеличивался до тридцати миль, а на пятистах метрах – почти до пятидесяти. Другое дело, что расчеты показывали возможность использования этого оборудования на скорости не больше восьми узлов, сам аппарат был весьма взрывоопасен – все же снаряжался водородом, использовать его при ветре более пяти метров в секунду было опасно. Но аэронавты настаивали на своем. Скорость корабля будет невысокой, аэростат взрывоопасен, но ведь это не боевой корабль, его стезя – обеспечение, на море не всегда волнение, зато выгода от увеличившегося обзора очевидна.
Как бы то ни было, но выгода от использования аэростата пересилила минусы, тем более для «росичей», основной задачей которых все же была охота. Для этой цели аэростат подходил самым лучшим образом. Тем более что его создатели постарались сделать его максимально облегченным, вот только он вышел ну очень дорогим, настолько, что терять его не хотелось ни при каких обстоятельствах: он ведь был изготовлен из шелка, который пропитали каким-то составом, чтобы он не пропускал газ.
Наконец сигарообразный аппарат, а иная форма в ветреную погоду была неоптимальна, начал подниматься, сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее, закрепленный на корме двумя тросами. Лебедка была на электроприводе, поэтому подъем происходил довольно споро.
Отправленные вслед японской эскадре «302-й» и «303-й» – Макаров, несмотря на практически самовольную закупку миноносцев, все же решил не перегибать с присвоением им имен и присвоил номера – сумел нагнать эскадру, двигающуюся со скоростью не более десяти узлов, и сопроводить ее до Чемульпо, куда направился Того, чтобы произвести хотя бы частичный ремонт. После столь тяжелого боя его корабли в этом сильно нуждались, иначе даже незначительное волнение могло доставить им много неприятностей. Правильность этого решения стала очевидной, когда в море началось волнение, продлившееся два дня.
Как и предполагал Антон, потери японцев были вполне адекватны русским и даже несколько меньшими, так как минная постановка значительно перевесила чашу весов в сторону противника. Наибольшие повреждения пришлись на броненосцы «Микаса» и «Сикисима», а также броненосные крейсеры «Ивате» «Якумо», «Токива». Этим кораблям необходим был ремонт в условиях военно-морской базы: у тех же «Сикисимы» и «Якумо» имелись обширные подводные пробоины. Вместе с этими кораблями Того был вынужден направить в метрополию также и «Фудзи», которому необходимо было заменить сразу два орудия главного калибра, хотя в остальном он пострадал не так сильно и вполне мог обойтись ремонтом в условиях временной базы, но вот заменить главный калибр там было нереально. Разумеется, все это Песчанину пока известно не было.
Радиосвязь позволила без труда организовать преследование, причем русский отряд двигался много в стороне, а потому если японцы и могли кого обнаружить, то только наблюдающую за ними пару миноносцев, которые днем держались за линией горизонта, ориентируясь по дымам, а с наступлением ночи приблизились, чтобы иметь возможность отслеживать противника при помощи гидрофонов. Правда, русские едва не потеряли эскадру. Как видно, Того все же не исключал возможности преследования миноносцами, а может, обладал кое-какими сведениями о «росичах», потому что, едва опустилась ночь, корабли резко изменили курс. Будь здесь какой другой из «Росичей» – вполне возможно, японскому адмиралу удалось бы затеряться, однако «302-м» командовал Панин, а он, хотя и не был по факту военным моряком, за время испытаний миноносцев успел хорошо познакомиться с особенностями использования этого кораблика и задачу по поиску кораблей вероятного противника отрабатывал не раз и не два. К тому же он сумел утянуть с собой самого опытного акустика – Ларина, того самого, который неоднократно выходил с ним в море, кто калибровал гидрофоны на всех кораблях, того, кто являлся одним из создателей этого аппарата. Одним словом, уже через два часа после потери эскадры из виду они вновь ее обнаружили, приблизились, насколько это возможно для определения кораблей в ночную оптику. Вот только не было там всей эскадры. Ему удалось засечь около десяти вымпелов, что никак не могло быть всей эскадрой, хотя и немалой ее частью. Как видно, Того в течение остатка дня успел оценить причиненные повреждения и разделил силы, отправив часть из них в метрополию для ремонта, выделив охранение. Панин едва сумел себя перебороть, чтобы не ринуться в атаку: уж больно было заманчиво пощипать японцев, тем более что и ночка выдалась безлунной. Но его удержал приказ Науменко, строго-настрого наказавшего вести только наблюдение.
Но вот волна улеглась, теперь можно было ждать выхода эскадры для дальнейшего следования на ремонт. Однако решили не рисковать, отправляя для наблюдения к порту миноносец. Здесь в настоящий момент имело место активное движение транспортов, а потому оставаться незамеченными было очень трудно. Тут-то и появилась возможность блеснуть аэронавтам – благо стояла практически безветренная погода.
Вскоре от пилота поступил доклад о наблюдаемой большой группе кораблей, уже вышедшей за пределы береговой линии и начавшей склоняться на юг. Все же хорошая штука телефон, опять же пилоту неудобств практически не доставлял, у него была только головная гарнитура, ее использовать было куда сподручнее, чем обычный ТАП. Вызывать никого не надо, связь с маткой постоянная. Еще немного – и он смог весьма уверенно утверждать, что это военные корабли. Того, или кто там командует отрядом кораблей, отправленных в ремонт. Больше просто некому.
«Росичи» начали движение, придерживаясь семиузловой скорости. Как показали опыты, проведенные уже в открытом море с манекеном, максимально возможный ход, гарантировавший безопасность, был в семь с половиной узлов. Наблюдателя пока решили не опускать. Во-первых, скорость японцев была немногим выше. Во-вторых, с высоты птичьего полета пилот мог корректировать курс наблюдателя, пока тот не обнаружит дымов эскадры. В-третьих, он мог также вовремя предупредить о появлении других кораблей, самого же его обнаружить было просто нереально. Да и не ждали подобной бяки японцы.
В подтверждение этого пилот сообщил, что противник движется кильватерной колонной в составе шести вымпелов. Все так. Шесть кораблей, получивших изрядные повреждения и сейчас двигающихся на ремонт. А вот наличие восьми миноносцев и двух крейсеров, движущихся вне строя, Антона не порадовали.
– Это что же, японцы идут, имея в составе еще и боевое охранение? Им ведь нечего опасаться в этих водах, – искренне удивился Науменко.
– Да, удивляться есть чему. Макаров со своей эскадрой сейчас находится в Артуре. Владивостокские крейсеры еще не вышли, и Того наверняка об этом известно, но они ему не соперники и не представляют никакой угрозы даже в нынешнем состоянии, а его, судя по состоянию наших кораблей, совсем уж плачевным никак не назовешь, – также не стал скрывать своего удивления Антон. Вообще-то он рассчитывал на самоуверенность японского адмирала, но получалось, что он не исключал возможности атаки миноносцев. Отсюда и маневр ночью, и стояние в Чемульпо. Хотя Чемульпо как раз вполне объяснимо по иной причине: погода все же не благоприятствовала.
– Ну я не был бы столь категоричен. Наших потрепали весьма изрядно, так что и японцам должно было достаться на орехи. Опять же мне говорили, что наши комендоры в том бою превзошли самих себя. Вот только первый корабль сможет выйти в море не раньше чем через месяц, а с подорвавшимися на минах дела и того хуже. Думаю, что Степан Осипович надолго вышел из игры.
– Да уж, ситуация далеко не в нашу пользу.
– Ну, это пока, – злорадно улыбнувшись, возразил Науменко.
Тесть Песчанина сейчас сильно походил на борзую, взявшую след подранка и предвкушающую расправу над пока еще трепыхающейся дичью, все еще находящейся на свободе и пребывающей в заблуждении по поводу миновавшей опасности. А опасность – вот она, лениво пластает воду вдоль бортов и движется малым ходом, подстраиваясь под матку.
– Да, пока, – согласился с ним Антон. Да только не все так просто. – Петр Афанасьевич, у меня есть предложение…

– Внимание, здесь «Триста первый», стоп-машина, прием.
– «Триста второй», есть стоп-машина, прием.
– «Триста третий», есть стоп-машина, прием.
…
– «Росич», есть стоп-машина, прием.
Вот так вот. Чтобы избежать путаницы, доклад следует в строгой очередности, согласно номерам, хотя в настоящий момент у «росичей» нет единого построения. Шесть из них находятся справа от движущихся в кильватерном строю японцев, – это основной отряд, и ему предстоит выполнить основную задачу по атаке вражеской эскадры. Трое, и «Росич» в том числе, приближаются к японцам слева, сделав изрядный крюк. Им предстоит разыграть отвлекающий маневр и оттянуть на себя все охранение. Петр Афанасьевич хотел ограничиться только одним миноносцем, чтобы в основной отряд вошло максимальное количество кораблей, но Песчанин воспротивился, с трудом сумев уговорить тестя, что, погнавшись за многим, можно получить пшик. Нельзя сбрасывать со счетов охранение и нельзя думать, что противник глупее тебя.
Матка находится значительно западнее, милях в пятнадцати от места намеченной атаки. Конечно, неправильно оставлять без прикрытия практически безоружный пароход – ну не называть же вооружением шесть семидесятипятимиллиметровых орудий, – от одного миноносца худо-бедно отбиться еще можно, но два – это уже весьма серьезная опасность. Песчанин пытался было воспротивиться и этому, уговаривая Науменко оставить в охранении хотя бы два миноносца, но на этот раз не встретил понимания со стороны командира отряда. Петр Афанасьевич горел желанием непременно атаковать противника с максимальной отдачей. Иди и борись с таким начальником. Как можно не понимать, что «Чукотка» в данном походе едва ли не самая основная боевая единица? Наверное, тесть все еще находился под впечатлением той бессильной злобы, что охватила его на Тигровом полуострове, и просто жаждал реванша.
Машина затихла. На кораблике не услышишь ни слова, никто не ходит, все замерли затаив дыхание, словно боясь лишним шумом доставить неудобства акустикам, которые сейчас прощупывают толщу воды, выискивая японские корабли.
Малкин за ту пару дней, что они провели в Артуре, успел познакомиться с Лариным, который был одним из создателей этого чуда под названием гидрофон. Он проводил занятия со всеми акустиками. Ребята, конечно, многому уже научились, но той виртуозности и того опыта, что был у Андрея Николаевича, у них не было и близко. А практика у Ларина была очень богатая. Богатой оказалась и его коллекция пластинок с записями самых различных судов и кораблей, в основном русской эскадры, но было и несколько записей с японскими кораблями. На тех занятиях он порассказал много интересного – например, сообщил, что по звуку можно определить количество кораблей, и продемонстрировал это, запустив сразу несколько граммофонов. Действительно можно. Правда, кроме него, Васьки, с этим никто не справился… Просто у него абсолютный слух, другие тоже ни разу не дураки и слух имеют, но у него лучше всех получается.
Андрей Николаевич даже опыт провел. Посадил Малкина спиной к большому столу, где в ряд выстроилось пять граммофонов, и велел уши заткнуть. Васька решил не халтурить и зажал уши пальцами так крепко и до боли, что даже не услышал, как ему дали отбой. Только когда Ларин потрогал его за плечо, Васька сообразил, что пора слушать. Поначалу в ушах стоял звон – уж больно он перестарался, – а потом, попривыкнув, стал внимательно вслушиваться.
– Четыре миноносца. Два на средней дальности, два на большой, – через несколько секунд выдал Малкин.
– Уверен? – приподняв в удивлении одну бровь, поинтересовался Ларин. – Я не просил тебя определять дальность, когда несколько целей – это очень сложно.
– Уверен, – решительно кивнул Васька.
– А точнее сказать не сможешь?
– Не. Но если наберусь опыта, то, ей-ей, смогу.
– Тебе бы музыкантом быть, Василий. Все верно. Это четыре миноносца, и дистанция указана правильно. Как видите, ребятки, это вполне возможно.
Сейчас Василий внимательно вслушивался в морскую толщу. Эти звуки он уже слышал при первой остановке, но они тогда были практически на пределе слышимости, сейчас стали более громкими и различимыми, изменился и их характер. Если при первом прослушивании они чем-то отдаленно напоминали китов, звуча с эдаким посвистом, но при этом все же отличались ритмичностью, то сейчас создавалось такое впечатление, что идут несколько перегруженных паровозов, натужно пыхтя перегретым паром: «чух-чух-чух». Только «чухали» они каждый на свой манер. И было их столько, что Малкин очень сомневался, что ему удастся различить их количество, даже набравшись гораздо большего опыта. Но вот показалось или все же источники звука неодинаково удалены?
Он сдвинул с уха головной телефон и приложил телефонную трубку:
– Ваше благородие, акустик. Множественные шумы винтов, пеленг ноль, средняя дальность.
– Принял. Сигнальщик, цель прямо по курсу.
– Цели не наблюдаю.
– Принял. – Опять зуммерит телефон: что там у Малкина? – Мостик.
– Ваше благородие, я не уверен… – начал было нерешительно парень.
– Говори, Василий, – спокойным голосом подбодрил его Антон.
– Мне кажется, что пара кораблей поближе будет. Вроде как крейсер и миноносец, а может, и не один.
– Принял. – Все же не зря нахваливал парнишку Ларин, у него и впрямь музыкальный слух. Вот ведь и опыта большого нет, а различил боевое охранение – оно должно двигаться примерно в полумиле от основного строя, вряд ли дальше: им ведь нужно держать визуальный контакт. Но скоро появится луна – вон облака растягивает, и уже заметно светлое пятно, – тогда охранение отдалится.
– «Триста первый», «Росичу», прием.
– Здесь «Триста первый», слушаю вас, прием.
– Мой акустик подтверждает наличие цели прямо по курсу, средняя дальность. Сигнальщик цели не наблюдает. Считаю, что самое время для моей атаки: скоро луна выйдет из-за туч, пора оттягивать охранение. – Не стоило так вот – есть командир, и мнения Песчанина он пока не запрашивал, так что помолчать бы, но не удержался.
– «Росич», вы считаете, я не вижу, в каком состоянии небосвод и какова сейчас луна? Прием.
– Никак нет, не считаю. Прием.
– Тогда не лезьте поперед батьки в пекло. – Вообще-то звучало это несколько двояко, и, несмотря на выговор, Антон не смог удержаться от улыбки, как, а он был в этом уверен, не удержались и остальные. – Здесь «Триста первый», всем внимание, доложить о готовности к бою. Прием.
– «Триста второй» к бою готов, прием.
– «Триста третий» к бою готов, прием.
…
– Здесь «Триста первый». «Росич», «Триста второй», «Триста четвертый», атаковать противника. Давайте, сынки, врежьте им.
Насчет сынков вообще-то утверждение спорное: Песчанин и Панин под это определение вполне себе подходили, но вот Кузнецов если и был младше Науменко, то не намного. Петр Афанасьевич не случайно выбрал именно эти корабли – в отличие от остальных, их командиры были на порядок лучше знакомы со своими миноносцами и имели богатый опыт их вождения, а им предстояло вертеться как угрям на сковородке. Опять же в этой тройке был назначен старшим Антон, а названным командирам не привыкать ходить под его началом – это кадровые могли воспротивиться.
– Здесь «Росич», «Триста второй», «Триста четвертый», переключиться на второй канал. – И через несколько секунд: – Средний ход, курс на сближение с противником.
Все же неудобно использовать промышленные турбины. С ними особо с ходом не поиграешь – либо средний, в двадцать пять узлов, либо полный, в тридцать пять. Хотя как-то приспособились, останавливая средний винт, имеющий привод от машины, а не от турбины: вполне можно было играть со скоростью. Но сейчас не тот случай.
– Ваше благородие, вижу цель. Предполагаю легкий крейсер.
Песчанин отстранил сигнальщика и сам приник к окулярам. Ага, все верно, крейсер и есть, за ним видны размытые тени – это эскадра, не иначе, а вот миноносцы не наблюдаются, все же темно пока, но осталось недолго. Значит, нужно торопиться.
– На дальномере.
– Цель наблюдаю, дистанция двадцать пять кабельтовых.
– «Триста второй», «Триста четвертый», прием.
– «Триста второй» на связи, прием.
– «Триста четвертый» на связи, прием.
Остальные корабли хранили молчание, да и не могли они вмешаться в этот диалог, потому как не слышали этих переговоров. Все же хорошо, когда можно вот так вот переключить канал и общаться без помех: два отряда сейчас действуют независимо друг от друга.
– Отворот все вдруг влево, начинаем брать упреждение, прием.
Три кораблика некоторое время двигались параллельно японской эскадре, и, только опередив противника, они вновь повернули к нему. Антон все же хотел по максимуму использовать дальность хода торпед: слишком приближаться не хотелось. Наконец торпеды пошли: «Росич» атаковал крейсер.
Корабли вновь легли на параллельный курс, отключив турбины и идя только на машине. По-хорошему после атаки следовало уходить, но у них была другая задача. Того наверняка известно о «Росичах», не может быть неизвестно, опять же он не исключает опасности минной атаки со стороны других русских миноносцев, иначе не объяснить наличия охранения. Стало быть, необходимо отвлечь внимание сторожей и создать условия для удачной атаки основного отряда, а для этого нужно себя обнаружить. Вот только хотелось еще и результат получить. Очень хотелось.
Взрыв! Взрыв! Две из четырех. Все же попали в крейсер. Ну да чего удивляться – хотя бы одна мина должна была попасть, ведь били как на полигоне. Крейсер тут же осветился огнями – понятно, в кромешной темноте бороться за жизнь корабля не с руки. Загорелся прожектор и начал выискивать атаковавших. А вот броненосная фаланга все еще утопает в темноте. Того весьма серьезно относится к ночным атакам миноносцев и уже не раз делал на них ставку.
– «Триста второй», «Триста четвертый», пошли.
Сам «Росич» в атаку не торопится: его задача сейчас несколько иная. Два миноносца делают разворот и начинают набирать ход, устремившись в атаку. Можно было атаковать и вместе с «Росичем» – уж больно ситуация была удобной, – но это не входило в планы Антона: необходимо по максимуму засветиться, это сейчас главное.
– Георгий Ираклиевич, не пора ли подсветить Того? Что-то он темнит, – улыбнувшись, обратился Антон к артиллерийскому офицеру.
Мичман Чехрадзе лет пять назад был списан с флота – имелась темная история. Антону она была, естественно, известна: не мог он вслепую набирать людей. Этот грузин был склонен к нечестной игре, и за карточным столом с ним лучше было не сходиться. Было у него три страсти – артиллерия, море и карты, которым он был готов отдаваться целиком и без остатка, со всей горячностью кавказской натуры. Но третья все же поставила крест на первых двух. Будучи молодым и чрезмерно горячим, однажды он зарвался и был уличен, взят, так сказать, с поличным. Состоялся суд чести со всеми вытекающими. Лишившись двух, он целиком и полностью отдался третьей, весьма в этом преуспев. А потом на его пути повстречались эти странные люди, и Чехрадзе вновь вздохнул полной грудью.
– Слушаюсь, командир, – лучезарно засияв белозубой улыбкой, с характерным грузинским акцентом, выдал он. – На дальномере. Дистанция до броненосцев.
– Двадцать два кабельтова.
– Первый, второй плутонги, дистанция двадцать два кабельтова, осветительными, огонь.
Еще одна новинка. Жаль, снарядов была только сотня, весь запас находился на «Чукотке». Впрочем, на «Росиче» была пара десятков, а больше для осуществления задуманного было не нужно. Два трассера устремились к японской эскадре, а затем засияли яркими звездочками, освещая молочно-белым светом корабли противника, которые уже начали поворот все вдруг вправо. Того уводил свои корабли из-под удара. Правда, он и понятия не имел, что таким образом сам же приближается к основной группе атакующих. В этот момент луна все же выплыла из-за облаков и осветила своим бледным светом море, враз проложив лунную дорожку, которая устремилась к миноносцу.
Удостоверившись в том, что прицел взят правильно, Чехрадзе приказал послать еще по четыре «солнышка». По большому счету необходимости в такой подсветке не было никакой, луна давала достаточно света, но необходимо было как-то ослепить противника и воспрепятствовать обнаружению атакующих миноносцев. Опять же создавалось полное впечатление, что атака идет именно слева, и сюда быстро подтягивались все корабли охранения. На миноносцах загорелись прожекторы, по уже обнаруженному «Росичу» ударили орудия. Начался обстрел и обнаруженных «302-го» и «304-го». На последнем уже сошлись лучи прожекторов двух миноносцев, и было видно, как вокруг падают снаряды, пока, слава богу, без попаданий. Но миноносец шел как по линейке – видно, Кузнецов готовил торпедную атаку. Вот же морская душа, еще немного – и попадут ведь.
– Виктор Михайлович, вы что творите?! Отворачивайте, выходите из света! Немедленно!
– Слушаюсь. – Голос звучит недовольно, но приказ все же выполняет, «304-й» заваливается в левом развороте на правый борт, затем кидается вправо, Песчанин еще успевает заметить вспышку разорвавшегося в районе надстройки снаряда – все же попали, – и миноносец пропадает из виду, вырвавшись из света прожекторов.
– Виктор Михайлович, прием. «Триста четвертый», ответьте, прием…
Молчание. Один снаряд никак не мог утопить миноносца, остается выход из строя радиостанции, конструкция все же хлипкая, или снаряд угодил в мостик… Об этом думать не хотелось.
Вокруг «Росича» рвутся снаряды – как видно, ориентируются уже не по вспышкам, а сумели его различить в лунном свете. Ничего удивительного: луна светит ему в лицо, позиция неудобная, потому ее и заняла отвлекающая группа. А вот японцы продолжают глупить, вовсю используя прожекторы, не столько помогая, сколько мешая своим наблюдателям. Миноносец увеличивает ход до максимума и начинает маневрировать, время от времени посылая осветительные снаряды: главное – дезориентация противника во что бы то ни стало. Наконец Антон различает белопенный султан, взметнувшийся под бортом одного из японских крейсеров. Началось? Или это кто-то из отвлекающей группы сподобился?

Рассвет. Алый солнечный диск появляется на горизонте, поднимается медленно и величаво, словно искупался в море. Знать, погода будет солнечной, без облачка на небосводе. Вот и ладушки. Ясная погода – это хорошо. Сейчас практически штиль, слабый ветерок не способен даже поднять зыбь на водной глади.
Антон, сладко потянувшись, осмотрелся по сторонам. Вот она, «Чукотка», стоит себе преспокойненько – выходит, зря волновался. Вот и миноносцы – видны не все, только четыре, остальные с другого борта. Двое сейчас пришвартовались к матке и «сосут» ее – закачивают мазут в цистерны, еще двое сейчас также «присосались» с другой стороны. «Росич» будет заправляться последним.
Сегодня предстоял отдых – во всяком случае, днем. Людям нужно дать время прийти в себя после бессонной ночи и привести в порядок корабли. В поход должны были выступить с наступлением ночи – что ни говори, а проходить пролив, в котором наблюдается активное каботажное плавание, мысль не очень хорошая. Их задача тишком прокрасться к месту рандеву с крейсерами, а уж потом они развернутся. А, судя по раскладу сил, ночи дожидаться не станут.
На трех миноносцах видна суета: устраняют последствия попаданий. Есть раненые, но все легко, да и при случае оставят их на матке, заменив здоровыми, благо пока дефицита в личном составе нет. Есть и один убитый. Это на «304-м» не повезло: тем единственным попаданием в основание мостика ранило двоих и убило одного матроса.
Были попадания и в другие корабли, но ничего серьезного. Получил свое и «Росич», но снаряд малого калибра не нанес сколь-нибудь серьезных повреждений, а из личного состава никто не пострадал.
Радиостанции зарекомендовали себя двояко. С одной стороны, связь позволила скоординировать действия практически несплаванного отряда, на такую координацию Антон не рассчитывал даже с помощью новых радиостанций. Петр Афанасьевич прекрасно ориентировался в боевой обстановке, несмотря на условия плохой видимости, и просто исключительно провел общее руководство боем. С другой стороны, конструкция оказалась весьма хлипкой, и радио выходило из строя даже в случае единственного попадания. Сейчас уже все в порядке, лампы заменили, но статистика очень плохая. Впрочем, над этим уже трудятся в НИИ, так что скоро и эту проблему удастся решить, но пока есть то, что есть.
Вспомнилась прошедшая ночь. Лихо они вчера поносились под огнем, ничего не скажешь. Пару раз Антон был прямо-таки уверен в том, что «Росич» непременно опрокинется, но пронесло, кораблик выдержал. Признаться, Антон от себя не ожидал подобной лихости – как видно, рвущиеся вокруг снаряды обладают поразительным стимулирующим эффектом. Результат атаки радовал ничуть не меньше, чем наличие практически неповрежденных миноносцев. Сейчас было точно известно о гибели четырех японских кораблей – одного броненосца, двух броненосных крейсеров и легкого крейсера. Торпедированный «Росичем» корабль все же не вынес двух торпед с одного борта, усилия команды по его спасению не увенчались успехом, и он затонул довольно быстро. Были подрывы еще трех кораблей, но они остались на плаву и, возможно, дошли до порта. Точно было известно, что «Микаса» получил два попадания, но, по докладам, на воде держался довольно уверенно, хотя и просел носом в воду. Конечно, хотелось отправить на дно их всех, но и этот результат был выше всяческих похвал.
Если Макаров сумеет отремонтировать свои корабли, а к этому были все предпосылки, то он станет безраздельным хозяином в море, во всяком случае днем и в окрестностях Порт-Артура. А почему, собственно, днем? То, что у Того все еще много миноносцев, ни о чем не говорит – ведь есть «Росичи». Кто лучше их справится с охранением? Это уже совсем другая картина получается.
Значит, у японцев остается от полутора до двух месяцев, и к этому времени они должны либо разобраться с Артуром с суши и вынудить русских уйти во Владивосток, либо приготовиться задрать ручки кверху, потому как очень скоро они узнают о том, что судоходство в Желтом море связано с определенным риском. Нет, не так: с очень большим риском.
Едва подумав о судоходстве, Антон так и замер, уставившись в одну точку. Нет, ну не идиот ли? Он столько сил положил на то, чтобы убедить Науменко в целесообразности встречи с владивостокским отрядом крейсеров и отправки призовых судов во Владивосток, что просто не подумал о бесперспективности этого. Ну нет смысла в том, чтобы крейсеры вообще уходили обратно, – наоборот, они должны взять курс на Порт-Артур, а «Росичи» способствовать им в этом. Да и требуется-то от них только охрана от возможных ночных атак, потому как нет у них сейчас здесь соперников, способных преградить дорогу днем. Того просто обязан все самые боеспособные корабли оставить у Артура – ведь там все еще в боевой готовности «Полтава», «Пересвет», «Баян», «Паллада» и «Новик», весьма внушительная сила, с которой эскадре Катаоки никак не потягаться. Опять же тащить призовые суда через Корейский пролив, преодолевая почти то же расстояние, что остается до Порт-Артура, – это же идиотизм. Да-а, дубина и есть дубина, это не катер в атаку водить.
С «Чукотки» уже запустили аэростат – а что, погода тихая, видимость отличная, почему не осмотреться окрест, коли и так стоять приходится. Вот и взмыла в голубую высь голубая же сигара. Антон наблюдал за этой картиной, уже будучи в яле, направляемом двумя юнгами из его экипажа к матке.
Петра Афанасьевича он встретил на палубе. Командир соединения не мог отказать себе в удовольствии посидеть в легком плетеном кресле на палубе, попивая крепкий кофе и наблюдая за запуском аэростата. Впрочем, последний уже поднялся на максимальную высоту, и устроившийся в подвесной наблюдатель уже приступил к своим обязанностям, обозревая горизонт. Судя по тому, что находящийся с ним на связи второй аэронавт что-то спешно записывал, уже начали поступать первые данные.
– Здравия желаю, господин капитан второго ранга.
– А-а, Антон Сергеевич, здравствуйте. Судя по официальному тону, вы по какому-то вопросу, и несколько неприятному для вас лично. Не надо на меня так смотреть, успел я вас немного изучить. А потом, никто не виноват, что вы женились на моей дочери и удостоились моего особого внимания, так что волей-неволей я научился разбираться в ваших настроениях.
– Петр Афанасьевич, – слегка стушевавшись от подобного высказывания, начал Антон, – дело в том, что я тут подумал… Мне кажется, я ошибался, когда настаивал на задействовании владивостокского отряда.
– А вернее, в том, как именно его задействовать.
– Так точно.
– К счастью, я это понял несколько раньше, чем вы. Не надо расстраиваться, все приходит с годами. Вот вчера вы на удивление хорошо командовали соединением, хотя, признаться, я и сомневался, назначая именно вас, но оказался прав. Просто вы не успели сориентироваться в изменившейся обстановке.
– Так мы не пойдем к Дажелету?
– Отчего же. Конечно, пойдем. Вот только, соединившись с крейсерами, двинем в обратном направлении, прочесывая частой гребенкой пролив, причем пойдем днем. Не думаю, что Камимура отважится напасть на нас, имея в своем распоряжении только легкие крейсеры, ну а если он все же совершит подобную глупость, то у нас появится возможность еще потрепать японский флот.
– Значит, соединившись, мы пойдем в Артур?
– Не просто пойдем, а в полной мере выполняя вашу задумку – перехватывая корабли и уводя их в качестве призов. Вот тут и я, и Степан Осипович с вами полностью согласны, а потому на крейсерах будут призовые команды из флотского экипажа Владивостока. Так что еще повеселимся.
– А как считаете, вторую эскадру направят в Артур? По мне, так и смысла уже нет.
– Э-э, не-эт, ее отправят однозначно. Причем теперь будут торопиться и не станут дожидаться достройки новых броненосцев, благо порт-артурская эскадра вполне сможет выйти им навстречу и препроводить в крепость. Степан Осипович просто настаивает на этом. Да, броненосцы не готовы и вряд ли будут готовы раньше конца лета, а то и осени, но в них нет большой необходимости – здесь куда важнее иметь легкие силы, а вот по ним у нас полный швах. Японцы имеют явное преимущество, а если сюда будут отправлены хотя бы одни только крейсеры, ситуация окончательно качнется в нашу сторону.
– И что сейчас военно-морское ведомство может направить в Артур?
– Броненосцы «Александр Третий» и «Ослябя», больше и не надо. Крейсеры «Аврора», «Жемчуг», «Изумруд», «Алмаз», «Светлана». Ну и миноносцев, думаю, с десяток вымпелов водоизмещением до четырехсот тонн наберется, а там, может, и номерных подбросят, мы тут всему рады будем.
– Что-то жидковато получается. А потом, вы назвали только быстроходные корабли.
– А здесь иные и не нужны. «Ослябя» – по сути, тот же крейсер, а если точнее, то рейдер, с эдаким-то запасом хода. «Александр Третий» – тот больше для придания солидности. Но дело тут в том, что они вместе вполне способны дать эскадренный ход в восемнадцать узлов, что позволит в случае необходимости избежать столкновения с японцами, которые могут выдать на узел, а то и два меньше. Главное, что при таком раскладе мы увеличиваем количество крейсерского отряда вдвое, а с присоединением владивостокского отряда – почти втрое. Все, практически полный паритет по силам. А главное, все эти корабли в строю и могут быть направлены в самые кратчайшие сроки. Если не станут затягивать, то успеют дойти до того, как японцы починятся. Все же мы им сегодня работенки добавили.
– Ваши слова да адмиралтейству в уши. Мне кажется, что даже этот отряд будет готов к отправке не раньше конца лета, а там подоспеют остальные корабли, и все затянется.
– Не думаю, что все будет именно так. Уверен, корабли соберут очень быстро. У Степана Осиповича и без того доброжелателей под шпицем хватает. А как он обойдется, и без подкреплений? Наверняка сам Алексеев будет трезвонить во все колокола, требуя немедленной отправки эскадры. В крайнем случае подберут еще и старичков – «Наварина», «Сисоя Великого», «Адмирала Нахимова», да еще и броненосцами береговой обороны разбавят, что-нибудь вроде «Адмирала Ушакова». Одним словом, сборная солянка. Но это было бы нежелательно, потому как эдак нам самим придется тут расхлебывать заварившуюся кашу: чем больше кораблей, тем дольше сборы.
– Да мы вроде тут теперь и сами с усами, пусть затягивают, сколько душе угодно.
– Скорее всего, будет именно первый состав, что я озвучил. А насчет сами с усами… Воинское счастье непостоянно. Из боя наши вышли, считай, красиво – ан на тебе, два броненосца подорвались на минах, причем, по закону подлости, наименее пострадавшие. А ну как еще кто мину схлопочет… а на скалы выскочит… да и мало ли еще чего может быть. Опять же японцы могут закупить какие корабли, как закупили два броненосных крейсера, благо те пропали при перегоне. Нет, подкрепления нужны, и нужны именно сейчас. Если сможет Иессен со своим отрядом пройти в Артур, это уже большое дело будет, потому что сейчас там у японцев руки развязаны, и скорее всего, они попытаются какую-нибудь десантную операцию провернуть. Я бы непременно провернул: ведь придут крейсеры, и Макаров им в гавани отстаиваться не даст, погонит в море. А тут еще и мы, потери в миноносцах, считай, обнулим, а там еще боли головной добавим.
До наступления темноты с наблюдательного пункта на аэростате было обнаружено несколько судов, которые оставили без какого бы то ни было внимания. Хорошо если японцы, их можно просто потопить, а команду снять на «Чукотку», а вдруг нейтрал… Нейтралы-то они нейтралы, но вполне могли раззвонить о странных русских миноносцах, рыскающих окрест, а это нежелательно. Так что пусть их. Прошли мимо, не заметили – и то хлеб.

Переход к месту рандеву с крейсерами прошел без происшествий. Ну то есть вообще тихо. Не было встречено ни одного судна. Складывалось полное ощущение, что отправка транспортов из японских портов была временно прекращена. Явный признак того, что владивостокский отряд вышел в море.
Однако встреча с Иессеном откладывалась: на месте их не оказалось. Накладка? Получается, что выход судов задерживали из-за появления их отряда, а вовсе не из-за крейсеров. Как известно, хуже нет, чем ждать и догонять. Казалось бы, вот только-только подсыпали перцу на хвост япошкам, а налицо полное уныние. Ну да, было, повоевали малость, так до того двое суток болтались в ничегонеделании, потом еще день, и вот опять. Да сколько можно-то? Хоть бы окрест пошерстили – ан нет, сиди возле матки. Только по ночам миноносцы по очереди выдвигаются на позиции охранного периметра, ведя сторожевую службу посредством гидрофонов, и это все.
Так прошло два дня, благо погода вполне позволяла вести наблюдения при помощи аэростата, но это дело успело наскучить даже пилотам. За это время были обнаружены несколько шхун, но опять Науменко не стронул миноносцев с места. Вот не хватало – а вдруг окажется американец или еще кто, – не все ведь шхуны японские. Нельзя себя обнаруживать. Наконец миновал второй день, крейсеры так и не появились. С наступлением темноты четыре миноносца, как обычно, разбежались по сторонам стеречь периметр, а с рассветом вновь вернулись к матке.
Теперь пришел черед аэростата. Правда, ветерок посвежел, но, посовещавшись, пилоты заверили, что погода вполне приемлемая, а если выше будет сильнее, то непременно прекратят работу – они-де, конечно, любят свое дело, но не смертники. Так и вышло. Наблюдателя успели поднять только на триста метров, когда он сообщил, что лучше прекратить наблюдения. Впрочем, это и без того было видно: уж больно мотало его по небу. Но со своей задачей он все же справился, так как успел обнаружить находящуюся примерно в двадцати пяти милях группу из пяти кораблей. Детально рассмотреть не получилось из-за болтанки, но по всему выходило, что движутся они от Владивостока.
Снарядили отряд из четырех миноносцев – вот когда сказалось отсутствие однотипных радиостанций. Ну что мешало поставить на «Чукотку» хотя бы маломощную? Не подумали. Эх, Россия, хоть прошлая, хоть будущая. Антон только и мог, что мысленно отпускать себе подзатыльники. Двоечник. Науменко сам отправился выяснять – те ли это, кого тут уже с нетерпением ждут, или произошла ошибка. Ошибки не хотелось.
Оказалось, что Иессен, собственной персоной и со своей свитой. Сблизившись, корабли застопорили ход и легли в дрейф. Науменко, пересев в катер, направился к старшему начальнику: что ни говори, но с этого момента он переходил к нему в подчинение. Нельзя сказать, что старого моряка это радовало, – он рассчитывал все же на обещание Макарова позволить ему немного пошалить у берегов Японии по своему усмотрению. Но винить было некого – ведь сам же предложил совместную операцию с крейсерами, а раз так, то двух начальников быть не может.
– Здравствуйте, Петр Афанасьевич. А я-то думаю-гадаю.
– Здравия желаю, ваше превосходительство.
– Вот смотрю на вас и думаю – какую такую бяку мне приготовил Степан Осипович?
– Простите?
– Я ведь получил приказ со всей возможной скоростью и скрытностью прибыть к определенной точке, но никакого даже намека на постановку задачи не было. Только и указывалось, что иметь на борту личного состава, достаточного для десяти призовых команд. Макаров, по-видимому, боится утечки, а потому мне даже не было известно о том, что я здесь встречу ваш отряд.
Вот так новость. Что-то Степан Осипович перемудрил.
– Угольные ямы-то, надеюсь, полны? – растерянно поинтересовался Науменко.
– Вы за кого меня принимаете! – ухмыльнулся Карл Петрович. Вот еще один из старых сослуживцев. Иессен, как и Петр Афанасьевич, тогда на Черном море командовал миноносцем, только он, в отличие от Науменко, вышел в чины. Ну да ладно, не о том сейчас. Не чинится контр-адмирал – и слава богу.
– Дело в том, что вам с отрядом надлежит двигаться в Порт-Артур, а по пути с нашей помощью пошуметь изрядно и похватать столько транспортов, сколько получится. При встрече с японскими кораблями действовать по обстановке.
– То есть Степан Осипович считает, что после последнего боя японцы не обладают достаточной силой, чтобы остановить нас?
– Это так. Конечно, если соберут в кулак большое количество крейсеров, то сила получится изрядная, опять же один броненосец все еще в строю. Да только у вас слишком большой ход, чтобы они могли себе это позволить.
– А как быть, когда на нас повиснут призовые суда?
– …
– Понимаю. По обстановке. Это все, чем вы располагаете?
– Нет, в точке рандеву находится еще девять миноносцев и матка.
– Матка? Степан Осипович решил тряхнуть стариной? Это какой же корабль получается?
– «Чукотка» вовсе не рассчитана на то, чтобы поднимать наши миноносцы на борт, просто имеет запас мазута, воды, продовольствия, условия для отдыха экипажей. Одним словом, вспомогательное судно.
– Ага. Теперь понятнее. Вот что, Петр Афанасьевич, давайте-ка отправим наши отряды к месту рандеву, а сами пройдем в мою каюту и обстоятельно обо всем поговорим. Признаться, я все еще до конца не понимаю, что тут и почем.
В каюте Науменко обстоятельно изложил свое видение по выполнению поставленной задачи, что не вызвало отторжения у Иессена. Поведал тому о произошедшем ночном бое и понесенных японцами потерях. Ничего не скажешь, произвел впечатление. Поведал более подробно и о бое двух эскадр, и о том, что Макарову не повезло в самый последний момент, когда, казалось, все уже было позади. Но в общем и целом получалось, что Того изрядно намяли бока – если не в эскадренном бою, то уж потом явно. Однако Иессен высказал сомнения по поводу того, что Камимура не сможет выставить достаточных сил против его отряда: все же насколько сильно досталось крейсерам в прошедшем бою, было неизвестно. Наличие повреждений совсем не обязательно поставит его корабли на прикол. Но приказ есть приказ, и выполнять его придется.
Стало известно и о том, почему так задержались владивостокцы: ведь по всему выходило, что опаздывали именно «Росичи», потерявшие трое суток в связи с атакой японских линейных кораблей. Все просто. Иессен, едва получив приказ, уже к вечеру вывел отряд в море. У них уже давно было заведено иметь полные угольные ямы, и выходили они в море для совершения маневров весьма часто – уж где-где, а во Владивостоке до дефицита угля было еще очень и очень далеко. Спасибо Сучанску. Так что маневры проводились с завидной регулярностью. Иногда корабли отсутствовали и по два дня, а затем внезапно возвращались. Но как раз перед получением телеграммы от Макарова наметилось некоторое затишье, так как производилась переборка механизмов. Вот и пришлось Карлу Петровичу повертеться, путая японских шпионов. Спешный вечерний выход эскадры завершился возвращением в порт и, как всегда, догрузкой пережженного угля, с утра – новый выход и возвращение через двое суток. Еще выход через сутки – и возвращение уже через двенадцать часов. Только после этого отряд двинулся-таки в настоящий поход. Иессен очень надеялся, что все же удалось запутать соглядатаев. Науменко тоже на это надеялся – а вдруг и впрямь то затишье было вызвано появлением миноносцев. По всему выходило, что истребителям пора ретироваться: запас топлива-то не бездонен.

Как говаривал один еврей, это праздник какой-то! Подобного никто не мог ожидать даже в самых смелых мечтах. Удача начала сопутствовать русским с самого начала. В первый же день был остановлен английский пароход, оказавшийся угольщиком, на борту которого имелся отличный кардиф. Судно с контрабандой было реквизировано. Иессен не хотел связываться с нейтралом, да еще и англичанином, а потому едва сумел перебороть себя, чтобы не отправить его на дно, а там пусть разбираются. Но по здравом размышлении все же пришел к выводу, что уголь им в длительном походе совсем не помешает, а потому команду временно свезли на «Чукотку», намереваясь при случае либо пересадить их на другого нейтрала, либо высадить их от греха подальше.
Это было проделано, когда отряд из четырех миноносцев немного пошумел в Фузане, где было потоплено два небольших японских парохода и также принадлежащие Стране восходящего солнца три шхуны. При виде этих красавиц у Антона, принимавшего участие в налете, зашевелилась жаба – уж больно в хорошем состоянии они были. Обстреляли японские казармы, высадили англичан и убрались восвояси.
Через пролив шли днем, раскинув в стороны щупальца из действующих парами миноносцев, на которых находилось четыре призовые команды. За время прохождения пролива было задержано еще четыре воинских транспорта, все с воинскими грузами. Потоплено три шхуны – уж с чем-чем, а со шхунами Иессен не желал иметь никаких дел: только на дно.
Восточно-Китайское море порадовало еще тремя транспортами, на одном из которых оказалось полторы тысячи солдат и офицеров. К сожалению моряков, самурайский дух в японцах не взыграл, и пришлось брать корабль как приз, а всех находящихся на борту объявить военнопленными. Соответственно пришлось выставить и охрану, которая приступила к разоружению «пассажиров», – те сопротивления не оказали. Иессен только возблагодарил Бога за то, что на транспортах, захваченных прежде, было столько продовольствия, так что проблем с пропитанием такого количества народу не предвиделось как минимум в течение года.
Желтое море также не разочаровало – было захвачено еще четыре транспорта с различными грузами военного назначения, а также два транспорта с личным составом. Вернее, один. С одного из пароходов по миноносцу, устремившемуся к нему с поднятым по международному коду сигналом с требованием остановиться, чересчур горячие головы открыли ружейную пальбу, даже пулемет успели установить и дать пару очередей. Недолго думая командир «305-го» выпустил по пароходу торпеду, дождался, пока тот потонет, а затем приступили к спасению оставшихся в живых. Их было не так много – на борт миноносцев было поднято не больше трех сотен человек, которых затем переправили на другой захваченный транспорт. Тот, видя участь первого, брыкаться не стал и сдался.
Вот теперь настало время Иессену паниковать. Что делать с таким количеством призов? Как ни крути, тринадцать вымпелов, на которые уже пришлось задействовать людей из числа команд кораблей. Да еще и больше четырех тысяч пленных. Все, поход пора заканчивать. Песчанин хотел было надавить на тестя – ну не на Карла Петровича ведь ему давить, – чтобы потопить корабли с грузами и продолжить крейсерство. Но натолкнулся на глухую стену непонимания: и без того было взято столько, что дай бог ноги унести, опять же японцы уже знают о русских кораблях, об этом им поступили сведения из Фузана, также было досмотрено несколько нейтралов, а они тоже могли сообщить о русских. Получалось, что Камимура их уже разыскивает, чтобы задать пару вопросов. Хорошо, хоть ему пока не известно о том, что они перегружены добычей, все знают только об угольщике, но его и потопить можно, чтобы не стеснял движения.
Приняв значительно восточнее Корейского побережья, конвой взял курс на Порт-Артур. Предложение Науменко продолжить портить кровь военным транспортам путем задействования миноносцев и банально их топить, понимания со стороны Иессена не встретило. Тот попросту приказал никуда не отдаляться, за исключением ведения дозорной службы на пределе видимости. Трудно его в чем-либо винить – как-никак, голова у него гудела от свалившихся проблем. Но даже при таком движении были встречены и досмотрены пять пароходов, три из которых оказались нейтралами, и один пошел на дно с контрабандой, Иессен больше не хотел отдавать с кораблей ни одного матроса. Нейтралы были отпущены, так как направлялись в сторону, где встреча с японцами была все же маловероятной. Другие два оказались японскими, а потому также потоплены.
Очень пригодился угольщик – что ни говори, но на половине призов угля до Порт-Артура было явно недостаточно. Хорошо, хоть оборудование захваченного парохода вполне позволяло осуществить догрузку бункеров без особых проблем, хотя и было потеряно изрядное время.
На подходе к Порт-Артуру также пришлось немного понервничать, так как конвой был обнаружен находящимися на блокирующей линии японцами. Два дивизиона миноносцев и два крейсера попытались было воспрепятствовать проходу в крепость такому богатому каравану, но Иессен не для того тащил их через два моря, чтобы вот так, за здорово живешь, отдать противнику. Впрочем, у сынов богини Аматерасу не было никаких шансов в противостоянии с русскими – их силы настолько уступали, что, как только им удалось рассмотреть крейсеры, а также выдвинувшиеся миноносцы, всяческое желание воспрепятствовать проходу конвоя тут же истаяло, как утренняя дымка. Более того – им пришлось ретироваться со всей возможной скоростью.
Впрочем, уйти у японцев не получилось бы ни при каком раскладе, так как их крейсеры были старой постройки, а миноносцы все же уступали в ходе «Росичам» минимум четыре узла. Но их никто не преследовал. Караван, состоящий из судов, некогда принадлежавших Стране восходящего солнца, медленно и величественно вошел под защиту береговых батарей и лег в дрейф, не слишком приближаясь к берегу.
Стоит ли говорить о той радости, с которой были встречены герои беспрецедентного рейда? Город ликовал. Радовались все – от простых лодочников до генералов. Это была победа! Очередная крупная победа, в этот раз на море. Всем было известно о неудачах, преследующих Маньчжурскую армию. Если там, где был подвоз провианта, боеприпасов, подкреплений, там, где была надежная связь со всей империей, командование несло одно поражение за другим, оставляя врагу свои позиции, то здесь, на отрезанном от внешнего мира полуострове, русское оружие одерживало одну победу за другой. Да, цена была высока. Да, каждый успех требовал напряжения всех сил. Но это были победы, большие и малые, заключающиеся только в том, что, удерживая свои позиции, осажденные могли лишь нанести ощутимые потери противнику, не имея возможности перейти в наступление. Но они не отступали.

Глава 4
Тафаншин

– Чего застыл как истукан? Ждешь каши? Так рано еще. Работы непочатый край, давай за лопату.
– Григорий Иваныч, а чего это мы копаем и копаем? Уже месяц как здесь, а только и знаем что копать.
– Отчего же! Разве боевых выходов да занятий по боевой подготовке нет?
– Вот хоть они и есть – спину можно разогнуть, не то от такой работы и ноги протянешь. Я ить столько и дома не работал.
– Что так-то? Работа – она крестьянину только на пользу, достаток в семье.
– Дак и без того не голодуем, а как осень приходит, так я столько зверя и птицы набиваю, что о-го-го.
– А землицу что же, не пашете?
– Дак сколько той землицы вспахать нужно, чтобы семье на житье? Деньгу только с охоты и зашибешь. А тута я уже столько земли перелопатил, что аж страшно вспомнить, и сколько еще придется, даже не ведаю. Вот для чего это?
– А пойдет японец, да как начнет садить из орудий – враз поймешь.
– Дак если японец здесь пойдет, чего же тогда и в других местах копаем?
– Эк ты умный какой. Так тебе япошка и рассказал, откуда пойдет с десантом.
– Дак, можа, они вообще не станут десант устраивать – и что тогда, все зазря?
– Тогда, может, и зазря, только кто же наверняка знает. Все, хватит разговоры разговаривать, эвон все лопаты побросали и нас слушают. А ну копать, кому сказал, аспиды!
Солдаты, похохатывая и задорно косясь на унтера, бывшего уже в годах, взялись за лопаты и вновь начали откидывать землю из образовавшегося котлована. Послышались скрип колес и покрики возчиков. Ага, стало быть, вот и лес уже начали подвозить, а котлован еще не готов. Непорядок – выходит, из графика выбились. Это только первая повозка, сейчас они пойдут потоком, подвозя лес от железной дороги, – успевай только бревна укладывать.
Так уж вышло, что, оставшись бесконтрольным, Гаврилов и не думал предаваться унынью и лени. Время от времени он проводил занятия по боевой подготовке в своей отдельной роте, вот только интенсивность этих занятий резко упала – так, только чтобы поддерживать форму. Основные же усилия были направлены на устройство позиций в местах возможных высадок в окрестностях бухты Инченцзы. На побережье как грибы вырастали взводные опорные пункты, включающие в себя два дзота, пару блиндажей, которые соединялись между собой извилистыми траншеями. На фоне всеобщего строительного бума в этом районе все выглядело достаточно незаметно, а потому и вопросов у начальства особо не возникало. Не бездельничает подразделение, готовит позиции – стало быть, все в порядке, а чей приказ выполняют – так не все ли равно.
В настоящий момент было уже готово три таких опорных пункта вдоль побережья, от которых непосредственно до берега расстояние не превышало версты. Нельзя сказать, что Семен рассчитывал только при помощи их вести оборону этих мест, – траншеи были куда разветвленнее и могли вобрать в себя всю его отдельную роту, были оборудованы и позиции для минометов и артиллерии.
Закончив с этим, он начал усиливать линию обороны. Была мысль использовать мины, благо в каждом взводе было по два бойца, обученных минно-взрывному делу, а со всеми бойцами проводились занятия по установке растяжек и мин, так что общее понятие они имели. Поэтому минное заграждение можно было поставить весьма быстро. Вот только выставлять их здесь он считал неразумным: воспользуются японцы именно этим направлением или нет – неизвестно, а вот так наобум использовать оружие, которого был весьма ограниченный запас, не хотелось.
Дело в том, что более простые конструктивно и в использовании противопехотные мины фугасного действия в деревянном корпусе не отличались герметичностью, а пироксилин, имеющийся в распоряжении русских, был гигроскопичен. Вот и приняли решение из арсенала изобретений использовать только гранаты и прыгающие мины, так называемые «лягухи», у которых с герметичностью как раз все было в порядке, но эти мины были и сложнее в изготовлении. В общем, они имелись, но не так чтобы разбрасываться ими направо и налево.
Позиции устраивались таким образом, чтобы в случае необходимости можно было их использовать и для обороны с сухопутного направления, прикрывая железнодорожное полотно и старую Мандаринскую дорогу, которые на этом участке сходились и дальше шли практически параллельно до окончания горной гряды. Правда, дзоты имелись лишь на побережье – Семен решил в первую очередь обезопасить именно это направление.
Но нельзя сказать, что Гаврилов ориентировался только на оборонительные позиции. Они были на случай, если русским удастся удержаться на прежних позициях, в чем он, собственно, не сомневался. Но, как говорится, нет крепостей, которые рано или поздно не падут, нет обороны, которая не будет прорвана. Все зависит от упорства противоборствующей стороны. Поэтому взводы по очереди совершали трехдневные выходы, прочесывая местность и отыскивая банды хунхузов, пару даже сумели уничтожить, а главное – досконально знакомясь с местностью, приучаясь действовать самостоятельно в отрыве от основных сил.
– Что за часть?
Окрик был неожиданным и прозвучал настолько властно, что никто даже не усомнился в том, что поинтересовавшийся имеет все полномочия для того, чтобы задавать вопросы, и мало того – получать на них незамедлительные ответы. Солдаты тут же вытянулись по стойке «смирно», взяв лопаты к ноге, словно винтовки. Унтер, хоть и в годах, ловко выпрыгнул из котлована и предстал перед восседающем на гнедом жеребце в окружении офицеров генералом с густой черной бородой – не сказать что окладистой, но не клинышком, какие сейчас предпочитали многие, – такая борода была в ходу скорее при батюшке нынешнего царя.
– Ваше превосходительство, унтер-офицер отдельной ополченческой роты Летяхин. Третий взвод производит работы по устройству полевых укреплений в направлении возможной высадки десанта противника.
Генерал Фок, а это был именно он, не без одобрения осмотрел ладную фигуру бывалого солдата. Вот ведь вместе со всеми только что махал лопатой, а в мгновение успел привести себя в порядок и предстать перед начальством во всей красе. Понятно, что и землица на обмундировании, и руки грязные, как и подобает человеку, только что ковырявшему землю, но орел.
– Что же ты, унтер, такую охрану выставил, что не упредил о приближении посторонних?
Летяхин скосил глаза на бойца, замершего словно каменное изваяние по стойке «смирно», винтовка в положении за спиной, выправка отменная, вот только солдат смотрит на его превосходительство так, что, ей-ей, еще малость – и в обморок грохнется. Ну хорошо хоть так, не то он уж подумал, что стервеца и на месте-то нет.
– Так что сомлел служивый при виде вашего превосходительства. Но не извольте беспокоиться – при виде противника орел.
– Орел, говоришь?
– Так точно, ваше превосходительство.
– Что же, бывает, что своего начальства солдатики побольше боятся, чем врага. Вот только неправильно это. Недоработка, унтер Летяхин.
– Исправлюсь, ваше превосходительство.
– Кто командир роты?
– Подпоручик Гаврилов.
– А вызови-ка его сюда.
– Слушаюсь. Измайлов, пулей в блиндаж – и телефоном вызови их благородие.
– Слушаюсь! – Конечно, человеку за лошадью не угнаться, но, глядя на то, как понесся солдат, в этом утверждении можно было и усомниться.
– Так у вас в роте что же, телефонная связь налажена?
– Так точно, ваше превосходительство. Всего в заливе четыре наблюдательных пункта, все с телефонами, их благородие должен быть где-то на позициях, так что скоро будут.
– Эк, братец, ты и горластый, оглушил совсем.
– Дак, а… – растерялся унтер от подобного обращения. Вот вроде и сказал что-то генерал и вроде бы и ответить нужно, а что ответить-то?
– Иди, братец, занимайся, а я тут подожду твоего командира. Да часовому скажи, чтобы на посту не камнем торчал, а службу нес, а то, не ровен час, хунхузы подберутся. – При этих словах он непроизвольно помял плечо, которое все еще беспокоило Александра Викторовича.
Из госпиталя его выписали уже через две недели после ранения по его настоятельному требованию. Так что, едва оказавшись за дверями этого лечебного учреждения, он тут же вернулся к своим прежним обязанностям, сразу направившись в расположение дивизии. Здесь у него произошла встреча с Кондратенко, которого он откровенно недолюбливал, и то, что Роман Исидорович фактически распоряжался его дивизией, хотя командовал ею Надеин, Фоку очень не понравилось.
Но как бы он ни относился к Роману Исидоровичу, его начинания в плане устройства новых укреплений воспринял вполне благосклонно, но, скорее всего, это было вызвано тем, что предложения исходили не от самого Кондратенко, а от подполковника Рашевского. Александр Викторович вовсе не был ярым приверженцем всего старого и ничуть не был чужд чего-либо нового, вот только человеком он был весьма самолюбивым. Назначение Кондратенко, человека, с которым он всячески соперничал, начальником сухопутной обороны, а по факту – его, Фока, непосредственным начальником, – никак не могло способствовать налаживанию отношений между двумя генералами. Так что он всячески старался выпроводить начальника куда подальше… В Порт-Артур, благо там забот по возведению укреплений было куда как много.
Непосредственно работами по возведению линии обороны руководил военный инженер капитан Шварц. Этот офицер, как говорится, звезд с неба не хватал, но имел весьма деятельную натуру и кроме завидной исполнительности не был лишен и разумной инициативы. Именно он руководил приведением в порядок позиций на Цзиньчжоуском перешейке и справился с поставленной задачей в срок. Мало того – у него уже были налажены отношения с местными жителями, так что недостатка в рабочих руках не наблюдалось. К тому же в наличии были и солдаты дивизии, которые на время превратились в землекопов и плотников.
Возник было вопрос с нехваткой шанцевого инструмента, но, не успев заостриться, он тут же и пропал. В ход пошел инструмент, имевшийся в подразделениях дивизии, а потом прибыло несколько вагонов с лопатами, ломами, кирками, молотками, скобами, гвоздями – одним словом, со всем необходимым. И откуда только все и взялось. Фок точно знал, что во всем этом ощущается недостаток даже на возведении укреплений в самом Артуре, а тут…
Встал нешуточный вопрос с нехваткой леса, которого нужно было до неприличия много. Основными укреплениями должны были стать дзоты. Уже само название «дерево – землянная огневая точка» подразумевало использование немалого количества бревен. При устройстве перекрытий в три наката нужно было и укреплять стены, и устраивать частые опоры, так как кроме веса самих бревен они должны были выдерживать еще и вес толстого слоя утрамбованной земли, вдобавок иметь запас по прочности, чтобы попросту не сложиться при накрытии артиллерией. Судя по расчетам, снаряд стопятидесятимиллиметровой мортиры не мог причинить вреда этому укреплению даже при неоднократном прямом попадании. Все это требовало прямо-таки огромного количества леса, а с этим было сложно даже при устройстве старых позиций, на которые материалов ушло куда как меньше. Но строительный лес нашелся в Дальнем, и в очень больших количествах, он бесперебойно поступал на строительные площадки.
Всего планировалось строительство двадцати пяти подобных огневых точек плюс большое количество блиндажей и перекрытых щелей. Новшество пришлось ему по душе, так как он уже был наслышан о том, какие потери понесли японцы от пулеметного огня. Что же способны они наделать, будь установлены в надежном укрытии?.. Ему было откровенно жаль того, кто захочет в лоб овладеть этой позицией, – разумеется, при условии, что они успеют закончить ее оборудование. Что же касается самих пулеметов, то их в Артуре оказалось в избытке. Только его дивизии было выделено сто пулеметов нового образца, не принятого на вооружение, но выказывавшего просто поразительную эффективность. Был уже опыт использования этого оружия в наступательном бою: пехота, ведущая наступление в рассыпном строю, сумела остановить атаку кавалерии, которая, понеся значительные потери, и вынуждена была отступить, нахлестывая коней. Это что-то да значило.
В кратчайшие сроки были созданы пулеметные команды. Эти подразделения Фок считал своим детищем, хотя предложение и исходило не от него, и рьяно взялся за ее воплощение. Наплевав на свою неприязнь к морякам, он договорился о выделении инструкторов, и сейчас эти команды усиленно занимались боевой подготовкой, расходуя драгоценные патроны. Генерал вполне осознавал, что это просто-таки необходимо, так как, не пожелай он расходовать боеприпасы сейчас, в бою их будет израсходовано гораздо больше и куда с меньшим толком. Он был готов противостоять любому, кто возжелал бы упрекнуть его в перерасходе огневого снаряжения, но таких отчего-то не нашлось, и это даже несколько разочаровало генерала.
Отрытие немыслимых по протяженности траншей, в три линии, с ходами сообщения – задача не из легких, но дивизия вгрызалась в землю, стиснув зубы. Сами траншеи также не оставили равнодушным Александра Викторовича, так как они не были прямыми или плавно изгибающимися, а имели зигзагообразную форму, отчего их длина как минимум увеличивалась в полтора раза. Но объяснения капитана Шварца для командира дивизии прозвучали весьма убедительно. Так, при попадании в окоп снаряда ударная волна гасилась этими поворотами, а осколки не разлетались вдоль, принимаясь его стенками, что в значительной степени снижало потери, да и сами окопы были менее подвержены срытию вражеской артиллерией.
Вообще, на время превратившись в руководителя огромной строительной артели, Фок не переставал удивляться всему происходящему вокруг, а в первую очередь – самому себе. Он настолько загорелся всяческими новшествами, что уже не мог смотреть по-старому на те вещи, которые казались ему незыблемыми. По мере того как была налажена работа по устройству передовых позиций, он стал задумываться об артиллерии.
Ему было известно, насколько эффективно японцы сумели применить свою артиллерию с закрытых позиций в боях на Ялу, здесь у Цзиньчжоу и в бою при Вафангоу, где русские были опять биты. Разгрома удалось избежать, но надежды на снятие блокады в ближайшее время не осталось. Не сказать, что японцы открыли Америку, – в России уже давно были опыты по подобным стрельбам, вот только применить их на практике не представлялось возможным ввиду отсутствия необходимых орудий, а главное – приспособлений для производства расчетов, которые оказались весьма дороги. В настоящий момент они имелись только в гвардейских частях, да и то в ограниченном количестве.
Он решил устраивать батареи на закрытых позициях, но как это осуществить на практике – не представлял. Не находя решения, он приказал начальнику артиллерии дивизии в кротчайшие сроки представить ему свои предложения по этому вопросу. Каково же было его удивление, когда тот уже на следующий день дал ему ответ на этот вопрос. Оказывается, на заводе концерна «Росич» в Порт-Артуре уже приступили к переделке лафетов русских орудий для увеличения угла возвышения, что позволило бы иметь более крутую траекторию снарядов, а соответственно – способствовать ведению огня с закрытых позиций. С необходимыми приспособлениями также не было трудностей, ограниченное производство их тоже было налажено концерном. Количества скромные, но для обеспечения войск на Квантуне более чем достаточные.
Как ни неприятно, но Фок вынужден был переступить через себя и обратиться к Кондратенко: самостоятельно вести закупки приборов и заказывать на заводе переделку орудийных лафетов он не мог. Но, как выяснилось, трудностей в этом не было никаких – командир дивизии даже заподозрил, что начальник сухопутной обороны просто ждал, когда Александр Викторович поднимет этот вопрос: в дивизию на замену старых орудий тут же стали поступать уже переделанные. Правда, нельзя сказать, что их было достаточное количество. Роман Исидорович заверил, что по мере модернизации артиллерийский парк четвертой дивизии будет меняться в первую очередь, но пока придется обходиться тем, что есть.
Нашлись и те, кто приступил к обучению офицеров новому методу ведения огня. Ими оказались офицеры с бронепоездов, а также офицеры прикомандированной к его дивизии батареи, которой командовал капитан Гобята. Эти офицеры уже имели опыт ведения подобных боевых действий. Присмотревшись к Гобяте и проанализировав его действия в прошлом бою, Фок назначил его помощником начальника артиллерийской бригады. Все же полученный им опыт трудно было переоценить. Правда, действовал он вразрез существующей доктрине… Но была ли она непреложной – скорее вынужденной. Капитан очень быстро нашел выход из ситуации с недостатком орудий с модернизированными лафетами, предложив устанавливать пушки на насыпях, позволяющих увеличить угол возвышения, неудобство заключалось только в том, что на возведение подобной батареи требовалось время и она была прикована к определенной позиции, тогда как переделанные орудия могли свободно маневрировать. В связи с этим было решено для каждой батареи оборудовать по две позиции – основную и запасную.
Судя по планам Кондратенко, который был назначен начальником сухопутной обороны новым командующим Квантунским укрепленным районом Макаровым, старые позиции удерживать не планировалось. Там находилось до трех рот, которые всячески изображали активность, но сразу после начала артподготовки им было приказано покинуть позиции и отходить к первой линии обороны, тафаншинские высоты. В старых же окопах должна была остаться только одна конно-охотничья команда, усиленная двумя десятками этих ручных пулеметов. Им предписывалось, нанеся потери противнику, также оставить траншеи и отходить к основным частям. Удерживать было решено именно эту новую позицию.
Второй линией обороны должна была стать Нангалинская оборонительная линия, которая в настоящий момент возводилась не менее ударными темпами. Господи, как же быстро можно, оказывается, строить, когда жареный петух… Памятуя о прошедшем бое, солдаты не ленились и отдавались работе целиком. Не сказать, что в этом не сыграло свою роль и обеспечение.
Когда Фок узнал о новой линии обороны, ему оставалось только поскрежетать зубами: разве не это он предлагал Стесселю? Но понимания тогда не встретил. Тот всячески настаивал на удержании цзиньчжоуских позиций, а на взгляд Фока, удерживать эту позицию можно было только большой кровью. Такую цену в преддверии осады платить было глупо. Вот на новых рубежах, вогнутых вовнутрь, что исключало обстрел с трех сторон, получался уже совсем иной расклад. Оставались фланги, которые при превосходстве японцев на море могли обстреливаться флотом противника, но Макаров сумел устранить эту опасность. Правда, сейчас флот опять не в лучшей форме, но если Степан Осипович сумел организовать поддержку в условиях запертого прохода, то сейчас, несмотря на тяжелую ситуацию, сумеет организовать это тем паче. Командир четвертой дивизии недолюбливал адмирала, но не признать очевидного не мог.
Все знавшие Фока уже не первый год поражались тем переменам, что произошли с генералом. Это что же, ранение так повлияло на закостенелого консерватора? Но все было проще. В Александре Викторовиче взыграло самолюбие, эта его ахиллесова пята. Именно из-за него он возненавидел Кондратенко, который, занимая такую же должность, что и он, пользовался большим уважением даже у старого сослуживца Фока Стесселя. Сменился командующий, но Роман Исидорович все же умудрился вновь оказаться выше его. Всем и всегда казалось, что Кондратенко не вмешивался в непрекращающиеся интриги и свару между моряками и армейцами, но на деле он оказался куда более изворотливым. Всячески стараясь угодить и вашим и нашим, он смог обойти на повороте всех, оставив с носом и бывшего своего благодетеля Стесселя, и своего начальника Смирнова, который по-прежнему оставался комендантом крепости, только был в подчинении у Макарова, пока Квантун находится в руках русских. Только в случае отступления войск непосредственно к крепости все полномочия по сухопутной обороне отходили к Смирнову, а Макарову оставался лишь флот. Такое вот решение было принято императором.
Была у Фока мысль устроить потерю позиций и как следствие – отступление к крепости. Таким образом он утирал нос и Макарову, отстраняя его от командования, и Кондратенко, ставя его на одну ступень с собой. Смирнов – не Стессель, он не станет перепоручать оборону кому-то другому, а сам все возьмет в свои руки. Но по здравом размышлении он пришел к выводу, что лично ему это не принесет никакой выгоды, разве только удовлетворение от приземления воспарившего соперника. Сомнительная выгода. Нужно мыслить иначе. Он о многом передумал, пока был прикован к постели. И пришел к выводу, что, встреть сейчас того хунхуза, влепившего ему пулю в плечо, он не только не убил бы его или отдал под суд, но даже пожал бы руку, потому что своим выстрелом тот не дал Фоку совершить ошибки. Вовремя. Ничего не скажешь, вовремя. Но насчет пожатия руки – это он, пожалуй, погорячился.
Он и Стессель были старыми сослуживцами и вместе воевали в русско-турецкую кампанию, кстати, под началом Надеина, этого старого маразматика. Фок всегда считал себя лучше Стесселя и, хотя они были дружны, постоянно доминировал над Анатолем, но карьера у того была несколько более удачной. Впрочем, Александр Викторович не обманывался, прекрасно осознавая, что ею тот во многом обязан своей жене. Вот женщина – настоящий кремень. Именно благодаря ей он смог обойти своего друга. Жаль, что в свое время Фок решил, что эта своенравная дева ему не подходит. Впрочем, она и сама не прочила Фока в мужья, в этом плане Анатолий Михайлович подходил куда лучше.
Мало было напасти – так еще на горизонте появился этот Кондратенко, который, в отличие от Александра Викторовича, практически не имел боевого опыта. Ну не называть же таковым участие в подавлении восстания здесь, в Китае. Желая ослабить влияние на мужа со стороны Фока, Вера Алексеевна всячески привечала Романа Исидоровича, этого хитреца и интригана, сумевшего все так ловко обставить.
Фок прекрасно отдавал себе отчет в том, что бой у Цзиньчжоу он проиграл бы. Нет, не так. Он оставил бы позиции, несмотря на настоятельные требования Стесселя удерживать их любой ценой. Тому были многие причины. Он находил позицию неудачной и что ее возможно удержать только ценой большой крови, а при всех своих недостатках жизни солдат он ценил. Да, он считал себя выше серой массы, да, он был строгим и требовательным, но он всегда помнил о жизни солдата, помнил со времен обороны Шипки, где служил еще субалтерном.
Он указывал на недостатки позиции и предлагал устроить другую, на тафаншинских высотах, имея запасную у Нангалина, но его не стали слушать. Мало того, этот умник Кондратенко лично проинспектировал цзиньчжоуские позиции и внес предложения по их укреплению, но даже не заикнулся о возможном их переносе.
Его отход к крепости негативно сказался бы скорее на карьере старого друга и соперника Стесселя, а не его, впрочем, опять вопрос – сказался бы или нет: отступление полностью соответствовало мнению Куропаткина, считавшего, что войскам следует оборонять крепость, остальным же до́лжно заниматься полевой армией. В его телеграмме Стесселю это мнение звучало недвусмысленно: «После баталии войскам отступить и присоединиться к гарнизону крепости… Снять с позиций и вывезти орудия, чтобы они снова не стали добычей японцев». Вот так вот, никаких недоговоренностей и коллизий, все четко и понятно.
Сейчас он не собирался совершать ошибку, от которой его уберег тот выстрел. Для себя Александр Викторович уже решил, что здесь, на тафаншинских и нангалинских высотах, будет его Шипка. Здесь он будет стоять насмерть, как в дни своей молодости. Он знал, о чем шепчутся за его спиной даже те, кто был у него в фаворе. На что хватило командира дивизии? Предоставить возможность японцам высадиться, а потом отойти, практически не противодействуя продвижению противника. То ли дело старик Надеин – как он надрал холку Оку. Вот еще и этот маразматик осыпан почестями и наградами. А почему он, Фок, должен был положить людей в тех боях? Разве он командует Маньчжурской армией? Теперь генерал хотел доказать всем, насколько они ошибались. Это был его шанс утереть нос всем недоброжелателям. Но, цепляясь за старое, достичь этого было невозможно, поэтому ему просто необходимо было измениться. Измениться и подняться над всеми.
– Ваше превосходительство, командир отдельной роты ополчения подпоручик Гаврилов.
Едва узнав, что в расположении роты появился командир четвертой дивизии, Семен тут же понял, что его вольнице пришел конец. Неизвестно кому его переподчинят, но в том, что теперь у него появится начальство, он уже не сомневался. И скорее всего, его будущий начальник только что обозначился на горизонте. Это будет вполне логично, учитывая расположение роты в зоне ответственности дивизии.
Сказать, что он был этим расстроен? Да нет в общем-то. Хочешь полной независимости – иди на территорию, занятую противником, и организовывай партизанский отряд. Тем более что все последнее время он со стороны наблюдал за генералом Фоком. Нельзя сказать, что Семен воспылал любовью к командиру четвертой дивизии, но все же разительная перемена в нем была заметна. Александр Викторович вдруг ни с того ни с сего превратился в новатора, и все указывало на то, что он весьма серьезно подходит к вопросу обороны Квантуна, на порядок серьезнее, чем еще месяц назад. А это полностью сообразовывалось с планами друзей. Может, и прав был Звонарев, когда говорил, что, возможно, они слишком предвзято относятся к Фоку.
– И кому подчиняется ваша отдельная рота? – посмотрев на подпоручика гигантских пропорций, поинтересовался генерал.
– Рота находилась в непосредственном подчинении генерал-лейтенанта Стесселя.
– Его превосходительства уже давно нет на территории Квантуна. Так у кого находится в подчинении рота?
Не сказать, что слова подпоручика не озадачили Фока.
– Не могу знать. Новых указаний из штаба не поступало.
– Интересно. И какие задачи вы выполняете?
– В последнем приказе, полученном мною от его превосходительства, моей роте предписывалось охранять побережье бухты Инченцзы от возможной высадки японского десанта. Так как это распоряжение отменено не было, этим я и занимаюсь.
– Все интереснее и интереснее. Что же, подпоручик, показывайте свое хозяйство.
Вообще-то у Александра Викторовича забот еще хватало, и на сегодня было запланировано еще многое, но это непонятное подразделение его не на шутку заинтересовало. К тому же он никак не исключал высадки противника именно в этой бухте – собственно, по этой причине он здесь и оказался.
Все его время съедала организация новых позиций, просто голова шла кругом, сколько еще предстояло сделать. Но время шло, и мало-помалу линия предстоящей обороны вырисовывалась все четче и четче. Наконец настал момент, когда он мог с уверенностью заявить, что все возможное он сделал. Однако останавливаться на достигнутом никак не входило в его планы, а потому уже начались работы по устройству нангалинской позиции. Несмотря на основательность, он все же не исключал возможности прорыва линии обороны на Тафаншине, а потому приступил к устройству страховки. На этот раз он решил предусмотреть все или почти все, так что, даже доведись ему отступить, и отсюда он собирался извлечь выгоду.
Не могло его не заинтересовать и положение на флангах и в тылу. Японцы уже доказали свою склонность к обходным маневрам и фланговым ударам. Наконец пришло время проверить, как обстоят дела с местами возможной высадки противника. Каково же было его удивление, когда он узнал, что в месте наиболее вероятной высадки вражеского десанта нет ни одной части! Он спешно выехал на этот участок для рекогносцировки, уже мысленно прикидывая, какие силы сможет выделить для охраны этого участка, а на деле…
Обходом он остался доволен. Командир роты оказался на редкость дельным офицером и весьма продуманно организовал систему обороны с позициями для артиллерии, которая была придана роте, и минометов, оружия нового, но, как видно, уже привычного в этом подразделении. Также было странным то обстоятельство, что полевые укрепления ориентированы на массовое применение пулеметов. Было непонятно, откуда этот подпоручик возьмет не меньше десятка пулеметов, и это в случае задействования только одной позиции. А если обеих, которые вполне могли образовать единую систему, то и вовсе больше двух десятков? Если такое количество пулеметов действительно найдется, о десанте на этом участке японцам лучше было позабыть раз и навсегда.
Однако только одним побережьем эта странная рота ограничиваться не собиралась, так как в настоящий момент уже начались работы по устройству оборонительной линии, которая должна была перекрыть единственную дорогу на Артур. Были и обходные пути, но те грунтовки и тропы мало подходили для переброски больших сил, здесь же сходились и железная, и старая Мандаринская дороги. Очень интересно и дельно. В случае отступления на этих позициях вполне можно было задержать противника, пока войска не отойдут к Зеленым горам. Понятно, что задержать ненадолго, но переброска войск по пересеченной местности – вовсе не то же, что по дороге.
Мысли об отступлении причиняли Александру Викторовичу прямо-таки физическую боль, но он уже многое повидал на своем веку, а потому понимал, что и отступление может быть разным. Если ему все же придется отступить, то он намеревался это сделать так, чтобы даже это было поставлено ему в заслугу. Он всесторонне прорабатывал и этот вопрос. Его начальник штаба был уже готов выть на луну от свалившихся на него забот и проблем, но пока вполне справлялся со своими обязанностями. Так что каждый командир полка был подробнейшим образом ознакомлен со своими действиями при том или ином развитии ситуации. Не сказать, что это добавило популярности Фоку. Если все его действия по укреплению позиций были восприняты хотя и без восторга, так как добавляли забот и головной боли, но с одобрением, то его забота о возможном отступлении и столь детальная его проработка не могли не вызвать новой волны недовольного ворчания и косых взглядов. Но он плевать хотел на мнение остальных. Здесь он командир.
– Вынужден заметить, что позиции вами устроены весьма дельно. Несмотря на то что вы всячески пытаетесь остаться вольным стрелком, назвать ваши действия неразумными я не могу.
– Ваше превосходительство…
– Не оправдывайтесь, подпоручик. Не то я стану о вас думать хуже, чем думаю сейчас. Если бы вы глупо стояли в Инченцзы и ничего не предпринимали, то, поверьте, я был бы куда менее сдержан, но налицо весьма продуманные действия. Кстати, а откуда у вас минометы? Это оружие только появилось, да и то никто толком не умеет с ним обращаться, а уж о его количестве я вовсе молчу.
– Дело в том, что я стоял у истоков создания этого оружия, как и многого другого.
– Погодите, Гаврилов. Уж не являетесь ли вы одним из учредителей концерна «Росич»?
– Так точно.
– Значит, и необходимое количество пулеметов у вас также имеется…
Это не был вопрос, это было утверждение. А что мог ответить Семен? Разумеется, у него было достаточно пулеметов для обеспечения всей этой системы обороны.
– Что еще у вас в тайниках? Молчите. А напрасно: вы – не вражеский лазутчик, а я – не офицер, проводящий дознание. Итак?
А что, собственно говоря, было делать? Только колоться, причем со всей искренностью и ничего не утаивая. Рассказ Гаврилова был долгим, по мере того как он выкладывал все и без утайки, Фок буквально преображался на глазах, так как к его лицу намертво приклеилось удивленное выражение. Подумать только. Да это не рота, а черт знает что. Времени, потраченного на этом участке, теперь было ничуть не жаль. Вот ни капельки.
Все же непонятно: как так могло произойти, что целая рота при артиллерии смогла попросту потеряться? Впрочем, для строительства укреплений они не позаимствовали у интендантской службы ни одного гвоздя, ни одной доски, все было поставлено за счет концерна. Теперь ему было известно, что и весь материал, и инструмент, имевшиеся в его распоряжении, также заслуга этого концерна. Все остальное снабжение прекратилось с отзывом Стесселя, все завезено загодя – так вот и затерялись.
– Я сегодня же доложу о вашем подразделении и попрошу переподчинить его мне. Скорее всего, возражений не будет. Не надо так расстраиваться: я не собираюсь разоружать вашу роту. Хотя не использовать такого подразделения не могу. Итак, вы остаетесь на прежних позициях. Подумать только, я хотел перебросить сюда целый батальон! Но имейте в виду: ваша рота является одновременно и резервом, если противник не предпримет попыток десанта, разумеется. Но если десант будет, то на помощь не рассчитывайте. Нужно объяснять, почему именно?
– Никак нет. Высадка десанта может преследовать только цель отвлечь силы с основных позиций и лишить резервов, а также перерезать пути возможного отступления.
– Все верно. Но дополнительных задач я все же вам нарежу. Вон там, чуть дальше пересечения дорог, нужно будет поставить еще пару дзотов.
– В случае прорыва десанта они перекроют направление в тыл нашим позициям, в случае же отступления наших войск прикроют отходящие части.
– Все верно. Дальше. Ваши противопехотные мины – как они задействуются? Признаться, использовать фугасы на цзиньчжоуских позициях не получилось: насколько мне докладывали, были перебиты провода.
– С гранатами вы уже знакомы, ваше превосходительство, здесь почти тот же принцип. Солдат наступает на рычаг или задевает растяжку, срабатывает запал, только без замедлителя, сразу же воспламеняется вышибной заряд, который выбрасывает мину примерно на метр-полтора вверх, затем следует взрыв, шрапнельный заряд гарантирует сплошное поражение в радиусе двадцати метров.
– Великолепно. Сколько у вас мин?
– Только три сотни.
– Направите ко мне ваших саперов – я лично укажу им задачу, после чего верну их обратно. Теперь по вашим снайперам. Мне кажется, что на передовой им будет много работы. Так что отправьте ко мне десяток вместе с саперами. Хорошие унтеры – это соль земли, посмотрим, как получится у господ самураев обходиться без унтер-офицеров или, как они у них называются, сержантов.
При этих словах Семен только мысленно усмехнулся: как же сержанты, первыми под раздачу как раз попадут именно офицеры, – но об этом говорить он не стал, в конце концов, когда закончатся первые, снайперы примутся за вторых, да и кто их будет контролировать на поле боя? Конечно, вроде и обещал никого не забирать, а сгребает половину снайперов, – но Семен с этим был согласен. Пора наводить панику среди японского командования – пусть чешут репу и думают, как восполнять невосполнимые потери, а в то, что будет высокий процент раненых, Гаврилов не верил: не те стрелки – тут только успевай строчить похоронки. Так что очень скоро господа офицеры начнут наступать за спинами подчиненных, да еще и пригибаться пониже. Хотя десяток снайперов на такой протяженный участок… Да не такой уж он и протяженный у Тафаншина, вот Нангалин – тот да. А может, всех снайперов направить? Вот шороху наведут! Нет. С корректировщиками четыре десятка получится, не дело это. Пусть уж будет как есть. А вот с минами…
– Разрешите, ваше превосходительство?
– Слушаю вас, подпоручик. – С того момента как Фок узнал, с кем именно имеет дело, он стал вести себя более любезно. Правда, ради справедливости стоит заметить, что и до этого он был настроен весьма благожелательно – ну после того как прошелся по позициям.
– Дело в том, что, даже не будучи ни у кого в подчинении, я рассматривал вариант с отступлением наших войск. Перекрыть этот участок – дело хорошее, но проблемы не решит. Есть множество проселочных дорог, местность горная, покрытая лесами и гаоляном, но далеко не непроходимая, так что войска смогут передвигаться относительно быстро даже с артиллерией. Мои бойцы не просто стояли в Инченцзы, они совершали постоянные рейды по этим местам, даже накрыли пару банд хунхузов…
– И где они? – резко перебил генерал: как видно, вопрос для него был весьма интересным. Ха, еще бы.
– А нет их. Совсем нет. Оказали сопротивление и не пожелали сдаться.
– Так-таки никто и не сдался?
– Ваше превосходительство, это просто звери какие-то – всегда дерутся до последней возможности. – Гаврилов прямо смотрел в глаза генералу, как будто хотел сказать, что и себя, и своих людей считает правыми.
– Участвовали в подавлении восстания?
– Так точно. В то время служил в страже КВЖД.
– Да, хунхузы – они такие, – прекрасно понял Семена Фок. – Продолжайте.
– Так вот, мои люди прекрасно ориентируются в этих местах, за время выходов успели освоиться как у себя дома. Все с боевым опытом, принимали участие в подавлении восстания «боксеров», служили в пограничной страже и страже КВЖД, многие охотники. Таких бойцов использовать в окопах несколько нецелесообразно, а вот затруднить продвижение армии в условиях пересеченной местности – это как раз то, что нужно. Вот тут-то и пригодятся мины. Будь их хотя бы три тысячи, имело бы смысл устроить минное заграждение на позициях дивизии, а так… Лучше их использовать точечно.
– Отчего же концерн не наладил производство этих мин?
– И кто у нас их купил бы? Взять пулеметы. Сейчас командование их закупило, но только после того, как морячки показали, насколько это убийственная штука. Гранаты и минометы – командование их закупило, но когда? Тогда, когда командующим стал Макаров, который поверил в наши разработки. – При этих словах Фок мысленно поморщился, но внешне остался невозмутим. – Мы не в состоянии вести поставки в армию без экономической выгоды, так как просто вылетим в трубу. Закупать у нас наши новинки не торопятся, вот и изготавливаем пробные партии, чтобы доказать эффективность, и только потом, когда появляется контракт, налаживаем выпуск.
– Как планируете действовать?
– Если наметится отступление, то один взвод посажу в месте, указанном вами, остальные уйдут в леса. Пять взводов, на каждый в среднем придется по пять верст фронта, японцы местность знают плохо, мы – хорошо. Пять минно-пулеметных засад – и противник начнет продвигаться вперед буквально крадучись, а там и еще добавим. Для того чтобы сбить каждую такую засаду, японцам придется подтаскивать артиллерию. Правда, в случае десанта еще один взвод нужно будет оставить здесь, на пересечении дорог, чтобы прикрыть пути отхода.
– Думаю, что в этом случае мы сможем контратаковать десант и сбросить его в море. В общем и целом мне ваш план пришелся по душе. Правда, только что вы лишили меня серьезного резерва, но случись отступление – вы и впрямь сможете снять очень внятную головную боль и нанести куда более ощутимый ущерб противнику. Это если ваши люди действительно так хороши, как вы утверждаете.
– На этот счет можете не сомневаться, ваше превосходительство.
– Тогда сегодня же встретьтесь с моим начальником штаба. Предвижу его недовольство – ведь это внесет изменения в уже существующие планы. Ну да жизнь не стоит на месте, а ваша затея с подвижными заслонами мне пришлась по душе. С другой стороны, вы снимете головную боль с Дмитриевского, так что, пожалуй, он еще будет и рад. Кстати, я гляжу, у ваших солдат также в ходу эти каски, что используют экипажи бронепоездов?
– Так точно. Это в значительной степени может сократить потери от ранения в голову. Пули с трех сотен шагов она не удержит, но если подальше или осколки и камни от взрывов, то вполне защитит.
– Новинка концерна?
– Ну как новинка, ваше превосходительство… Ведь шеломы с древнейших времен известны.
– Их у вас тоже на складах хранится в изрядном количестве? – А Фок-то, как видно, заинтересовался.
– Никак нет. Для их изготовления применяется хорошая сталь, иначе это просто лишняя тяжесть на голове, а потом, производство тоже чего-то стоит. Изготовили несколько сотен – так сказать, пробная партия в целях демонстрации.
– Но наладить производство концерн сможет?
– Необходимое оборудование имеется, но сможет ли концерн наладить производство, не знаю – забот и иных хватает. Это уже к Зимову, он ведет все дела концерна на Квантуне. Но думаю, если заказ поступит, то производство наладит, худо-бедно штук тридцать-сорок в день делать, наверное, смогут, а если людей и материалов будет в достатке, то и больше.
– Хорошо, – делая зарубку в памяти, закруглил тему Фок. – Я вижу, у вас хорошо налажена телефонная связь. Можете организовать сношение с моим штабом?
– Так точно.
– Сделайте это и в кротчайшие сроки.
– Есть.

И грянул бой, Полтавский бой!
………………………………
Бросая груды тел на груду,
Шары чугунные повсюду
Меж ними прыгают, разят,
Прах роют и в крови шипят.

Швед, русский – колет, рубит, режет.
Бой барабанный, клики, скрежет,
Гром пушек, топот, ржанье, стон,
И смерть и ад со всех сторон…

Александр Сергеевич, Александр Сергеевич, и как это у вас так выходит? Ведь не были в бою ни разу, но так написать… Ни прибавить, ни убавить. Цзиньчжоуские позиции буквально утопают в дыму и пыли, султаны земли вздымаются так часто, что одного взгляда на творящийся ад достаточно, чтобы сделать один-единственный вывод: там нет живых, они попросту не могут находиться в этом бурлящем котле беспрерывных разрывов тысяч снарядов. Складывается такое впечатление, что противник решил попросту срыть находящиеся перед ним высоты. Японцы снарядов не жалеют. Те, кто видел, что творилось здесь в первый раз, могли с уверенностью заявить, что на этот раз все хуже, значительно хуже.
В блиндаже, оборудованном смотровой амбразурой, находиться совсем неуютно. То и дело вздрагивает перекрытие от падающих на него или поблизости снарядов. Иногда разрыв сопровождается осыпавшейся в незначительном количестве трухой, а порой жалобным треском бревен и целыми струйками песчаного грунта. Внутри уже практически не продохнуть от висящего облака пыли. Говорят, что снаряд не попадает в одну воронку дважды, – Фок мог бы с этим поспорить, так как только за полчаса артподготовки на перекрытие его наблюдательного пункта упало как минимум четыре снаряда. Правда, относительно крупный попал только раз, но от этого не было легче.
Бинокль вскинут к глазам, но видно плохо, очень плохо. Какое-то неудачное место для НП, стоило подобрать какое-нибудь другое, не то из-за этих чертовых разрывов ни черта не разглядеть. Впрочем, а есть ли сейчас место на этих холмах, не подверженное обстрелам? Сомнительно. Прошлые потери кое-чему научили японцев, так что снарядов они не жалеют и буквально засыпают ими позиции двух сборных батальонов.
Все верно. Фок не стал следовать плану, разработанному Кондратенко, и сейчас на старых позициях находилось два батальона добровольцев. Тому были причины. Во-первых, очень не хотелось действовать по плану, предложенному соперником. Во-вторых, Александру Викторовичу было известно, что японцы стянули к перешейку порядка шестидесяти тысяч солдат. Для атаки на таком узком участке слишком много. Из метрополии прибыло две дивизии, и еще две были направлены из армии Оку, которая сейчас фактически превратилась в корпус и заняла позиции у Вафангоу – на случай, если отошедшие части русских решат взять реванш.
О продвижении вперед сынам Страны восходящего солнца пришлось пока позабыть. Последний морской бой показал, что у Макарова вполне достаточно сил, для того чтобы успешно противостоять японскому флоту. Мало того – несмотря на превосходство в количестве, скорости и невыгодное положение русской эскадры, Того не сумел добиться сколь-нибудь серьезного положительного эффекта. Этот бой заставил японское командование пересмотреть свои планы, сосредоточив основные усилия на Порт-Артуре. Необходимо было если не уничтожить русский флот, то вынудить его уйти во Владивосток. Его наличие в Желтом море угрожало воинским перевозкам, осуществлявшимся именно по этим водам.
По всему выходило, что командующий новой третьей армией, сформированной против группировки на Квантунском полуострове, генерал Ноги будет стремиться во что бы то ни стало опрокинуть русских. Остановить это стремление можно было, ошеломив его просто-таки запредельными потерями, заставив его солдат цепенеть от страха, вместо того чтобы атаковать позиции противника. А для этого их требовалось заманить в огневой мешок, подготовленный для японцев, – вывести основные части под стволы сотни пулеметов и просто выкосить их. Однако получится эта засада или нет, было неизвестно, надеяться на то, что удастся нанести огромные потери только там, Фок не мог. А потом нангалинская линия не закончена, и если противник прорвется на Тафаншине, то остановить его уже будет нереально, максимум – задержать. Вот и приходится использовать старую позицию, только личного состава здесь поменьше, чем в прошлый раз, ну да не насмерть стоять, а только нанести ощутимые потери и лишь на время замедлить продвижение противника. Заставить Ноги поверить, что здесь русские собираются держаться крепко, и вынудить использовать свой боезапас. Если он потеряет в первой атаке хотя бы тысячу человек и израсходует треть боезапаса, Фок будет считать, что первая фаза боя осталась за ним. Разумеется, будут потери, без этого войны не бывает, но потери оправданные.
Все последнее время он стремился быть на виду у солдат, стараясь всячески вникать в их проблемы, реагируя на них максимально быстро и эффективно. Ему нужно было, чтобы солдаты поверили в командира и воспринимали его как своего генерала. От отношения солдат зависит очень многое: бойцы, любящие своего начальника, сражаются совсем иначе. Именно по этой причине, а не по тактической необходимости он сейчас был здесь. Да, в крепком блиндаже, но на позиции, и каждый солдат знал, что их командир дивизии сейчас лично стоит с ними в строю, руководя боем.
Очередной разрыв на насыпи блиндажа. Еще одно такое попадание – и ее практически сроет. Все же ошибка устраивать НП на бывшей батарее: японцам и невдомек, что сейчас на этих высотах нет ни одной пушки. Вся артиллерия вывезена отсюда темными ночами, а на смену ей встали муляжи. Ноги задуматься бы, отчего это русские орудия не стреляют, да куда там – продолжает сыпать снарядами, а эти чертовы разрывы закрывают весь обзор. Опять же есть вероятность, что в амбразуры влетят осколки. Так, дурные мысли в сторону.
Русская артиллерия из-за холмов тоже ведет обстрел, но их работы не видно. Не сказать, что это вселяет бодрость духа в солдат, сейчас находящихся в дальних от переднего края траншеях, а вернее, в блиндажах, неподалеку от которых расположились наблюдатели. Александр Викторович прямо-таки представлял, как кто-то из солдат, пригибаясь от очередного близкого разрыва, вопрошает наблюдателя:
– Ну чего там, Степан?
– Садит японец, не видишь, что ли.
– А наши?
– А не видать, чтобы наши стреляли, ни одного разрыва.
Что-то подобное обязательно должно было происходить, и это никак не могло укрепить бодрости духа. Пусть стрельба абсолютно безрезультатная, пусть там нет ни одного солдата противника, но вид того, что не только на них падают неприятельские снаряды, но и наши рвутся на позициях противника, все же греет душу. Нет, русская артиллерия не отмалчивается, и если прислушаться, то можно уловить отдаленную канонаду, вот только бьют они сейчас все по батареям противника, скрытым от глаз за возвышенностями и перелесками, а потому и их работа остается незамеченной.
Несомненно, у японцев в данный момент есть потери в артиллерии и какие-то батареи приведены к молчанию. Иначе и быть не может, так как русская артиллерия бьет при помощи корректировщиков, расположившихся на аэростатах. Один, как и в прошлый раз, запустили морячки, только теперь Фок не стал терпеть анархии и их действия координируются с сухопутным командованием. Мало того – они находятся в прямом его подчинении. Второй передали из Артура, он еще в первый день войны был доставлен в крепость транспортом «Маньчжурия». А вот у японцев, похоже, с этим проблемы. Завис было шарик, да, видно, оказия какая приключилась. Ни с того ни с сего шар расцвел огненным цветком, и горящие останки рухнули низ. Ну да оно и к лучшему.
В Артур уже ушло сообщение, что на рассвете тринадцатого июня японцы начали артподготовку. Быстро все же обернулись самураи. Понятно, что торопятся, – ведь если русские успеют подлатать свои корабли, то все может и измениться. Но все одно очень быстро, да еще и собрать такое количество войск. В том, что данные о количестве противника верные, Фок не сомневался. Как-то там Кондратенко сумел наладить получение разведданных, и в их подлинности до сих пор сомнений не возникало, так что если сказано, что сосредоточено порядка шестидесяти тысяч, то так, скорее всего, и есть. Тем более что сообщение о начале наступления подтвердилось полностью, вплоть до часа, а судя по канонаде и плотности обстрела, и в этом ошибки нет.
Ким засел на вершине покрытого гаоляном холма, всматриваясь в скопление копошащихся, как муравьи, японских солдат. Ну не ложиться же в самом-то деле – гаолян здесь высотой в пояс, так что лежа ничего не увидишь.
Он безвылазно находился на оккупированной территории уже неделю. А чего кататься каждый раз на русскую территорию? Оно и небезопасно, и маятно, а так очень даже удобно. Ходить приходилось много, но это все одно не по проливу на джонке кататься. Как только стало ясно, что русские, вполне возможно, удержатся на своих позициях, Семен приказал передислоцировать радиостанцию. Место нашлось довольно скоро – в скалах на побережье, а если точнее, то на одной из скал, расположенных в кабельтове от берега. Нашлась там пещерка, где и установили громоздкую аппаратуру. Теперь телеграфист и его помощник безвылазно сидели на той скале, сатанея от скуки и стесненности пространства. Из развлечений были только ежедневные выходы на связь с Артуром, шахматы да книги. Зато там их никто искать не станет. Были сложности с подходами для самого Кима и его команды: в полную воду только на лодке, во время отлива – по пояс в воде, но лучше уж так.
Похоже, все подготовительные работы уже подходят к концу, вдали уже загрохотали орудия. Но сейчас они обрабатывают в основном передний край. Грохот стоит такой, что даже здесь отдается звоном в ушах, тем более что и ветер, хотя и легкий, дует со стороны Цзиньчжоуского перешейка. Японское командование сделало правильный вывод из опыта русских, поэтому сюда были доставлены аэростаты. Вот только с выявлением русских батарей у них не ладилось, это было установлено доподлинно. Применение маскировочных сетей, столь хорошо проявивших себя на бронепоездах, позволило весьма успешно маскировать батареи от наблюдателей, расположившихся далеко от передовой. Это тоже опыт русских, позаимствованный японцами, помнившими, как они в бессильной злобе наблюдали за корректировщиками противника, расположившимися вне досягаемости их орудий.
С началом обстрела должны были заговорить и русские орудия – их целями предстояло стать в первую очередь батареям японской армии. Пехоту можно бить и стрелковым оружием, а подавление артиллерии противника требовало отдельного подхода, потому как орудий у самураев скопилось ни много ни мало двести тридцать стволов. Вот и должны были воздухоплаватели засекать русские батареи и корректировать огонь своих батарей.
И чего они копошатся? Ведь должны были еще с началом обстрела подняться в воздух. Видно, что-то не клеится. А может, ну его, стрельнуть прямо сейчас? Рядом лежала винтовка с прилаженным оптическим прицелом. Понятно, что Ким – это не якут Ваня, но и промазать в шарик диаметром в шесть метров нужно очень постараться. Почему стрелять нужно в шар? А куда еще, не в пилотов же. Винтовка Кима была заряжена не простыми патронами, а какими-то новыми, их на патронной фабрике всего-то сделали два десятка. Патрон как патрон, вот только пуля не простая, а трассирующая, как ее назвал Гаврилов, передавая эти заряды разведчику-диверсанту. Влетит такая вовнутрь оболочки, заполненной водородом, – и нет шарика.
Выстрелить немедленно желание было большое, но командир сказал, что лучше это сделать, когда шар поднимется в воздух и будет на виду у всех. Русским это добавит уверенности, японцам – наоборот. Главное – постараться это проделать так, чтобы никто не понял, что именно произошло. Ну да такая канонада гремит, что, скорее всего, выстрела не заметят. Понятно, что у японцев есть не один шар. Сгорит этот – начнут снаряжать другой, но это все требовало времени, и самое главное – большого количества газа, так что за сутки точно не управятся. Пусть думают что хотят по поводу пожара.
Наконец шар плавно начал подниматься, унося в заоблачные дали пилота и корректировщика. Ну, в заоблачные – это только фигурально. Нет сейчас облаков, чистое голубое небо, только в море еще держится рваными полосами туман, но и он вскорости истает: вот пригреет солнышко – и тумана как не бывало.
Пора. Ким ложится на спину, берет винтовку и прикладывается к прицелу… Шар скакнул навстречу, сразу увеличившись в размерах. Затаил дыхание, потянул спуск. Винтовка лягнулась, толкнув в плечо, упирающееся сейчас в землю. Все, теперь не шевелиться. Да и куда шевелиться, когда взгляд буквально прикован к завораживающей и страшной картине!
Едва короткий росчерк трассера достиг оболочки аэростата, как раздался оглушительный хлопок, в небе расцвел огромный бугристый огненный шар – и на землю начали опадать бесформенные полыхающие жарким пламенем останки.

Ага. Началось. Фок буквально подался вперед, чуть не наваливаясь на бревенчатое обрамление амбразуры. Черт! Видимость просто никакая. Пыль, дым, беспрерывные разрывы, да еще и форма японских солдат, сливающаяся с местностью, – все это никак не способствовало наблюдению. Ну да, не имея гербовой, пишут на простой. Видно, конечно, плохо, но, для того чтобы понять, что и как, вполне достаточно.
Вот из траншей примерно в четырехстах метрах от русских позиций появились цепи японской пехоты. Ничему не учатся, прут в плотном построении. А-а, ну да. Железнодорожное полотно на левом фланге русских подверглось столь же массированному обстрелу, что и позиции артиллерии. Причем били туда, скорее всего, стопятидесятимиллиметровые орудия: вон как срыли насыпь, да еще вздыбившиеся и торчащие, как гнилые зубы, шпалы и рельсы. Теперь там без капитального ремонта поездам не пройти. Понагнали страху морячки. Орлы, ничего не скажешь.
– Связь с НП дивизии, – не отрываясь от оптики, бросил Фок.
Ему тут же протянули телефонную трубку – связь поддерживали постоянно, чтобы, случись порыв кабеля, узнать об этом сразу, а не в самый неподходящий момент. Для восстановления линии на полковом НП постоянно находились пятеро телефонистов, а также была протянута и резервная линия, подходящая с другой стороны.
– Дмитриевский, Ирмана к аппарату. Владимир Александрович, пора. Передаю трубку капитану Гобяте. Действуйте, капитан.
Понятно, что есть шарики, и корректировать огонь можно и с них, но Гобята убедил командира дивизии, что с места эта корректировка будет на порядок точнее, а наблюдателям на шарике и без того забот хватает с борьбой против японских батарей.
– Слушаюсь.
Леонид Николаевич вскинул к глазам бинокль и, приникнув к амбразуре, удерживая правой рукой трубку телефона, стал диктовать данные для артиллерийского огня, даже не прибегая к карте, а руководя стрельбой на глазок. Однако, как говорится, глаз – алмаз. По мере передачи данных низко над наступающими цепями начали рваться белые невесомые облачка. Только побывавший под шрапнельным огнем может знать цену этому в чем-то красивому зрелищу. Потому что из этих вспухающих, словно вата, дымков вырываются сотни свинцовых пуль, густо накрывающих пехоту и сеющих вокруг смерть. От шрапнельного огня можно укрыться даже за незначительным укрытием, в мелкой канаве, но невозможно этого сделать в наступающей цепи.
Фок хотел было сделать выговор капитану за халатный подход к столь ответственному делу: ведь малейшая ошибка – и под обстрел попадут свои же солдаты, но едва первая шрапнель начала рваться над наступающими, тут же передумал. Такого учить – только портить. Но каков! От японских траншей до русских не больше двухсот сажен, а он на глазок.
За время стояния друг против друга и японцы, и русские постоянно вели фортификационные работы, время от времени начиная взаимный артиллерийский обстрел. Японцам в основном доставалось, когда они начинали усиленно копать траншеи, с тем чтобы приблизиться к русским позициям. Русским – когда они проявляли излишнюю активность в укреплении позиций или замечались скопления обороняющихся. Обстрелы сильно разнились по интенсивности: на каждый русский снаряд японцы отвечали тремя-четырьмя: защитники Квантуна были вынуждены экономить боеприпасы. Но все же приблизиться японским саперам не дали. Во многом благодаря такой вот практике батареи в настоящий момент весьма неплохо пристрелялись.
Японская артиллерия все еще продолжала обрабатывать русские позиции, но стрелки уже начали выдвигаться в передовые траншеи. Фок прекрасно видел, как по ходам сообщения перемещаются пригнувшиеся и подставляющие для обозрения своему генералу спины солдаты. Есть старинный русский обычай: идя на рать, обряжаться в чистое, – и ему русские солдаты следовали всегда неукоснительно, вот только не сегодня. Или, вернее, сегодня они исполнили этот обычай только частично, обойдясь чистым нательным бельем, белые же рубахи стрелков были весьма в плачевном состоянии. Уже было отдано распоряжение – по крепости и в Порт-Артуре спешно перекрашивали белые гимнастерки в грязно-зеленый цвет, но новое обмундирование в дивизию поставить не успели, вот и марали бойцы свою форму кто во что горазд. Обычно требовательный Фок на этот раз закрыл глаза на такое безобразие. Однако далеко не все пошли по этому пути – время от времени мелькали и белоснежные гимнастерки: это в основном старослужащие, которым было зазорно ходить в грязном. Жаль, если из-за этого упрямства кто-то погибнет, так как эти в основном имеют уже боевой опыт, а значит, особенно ценны. Да что там, обязательно процент потерь будет выше, но не приказывать же солдату вываливаться в грязи, словно хрюшке.
Сто пятьдесят сажен. Японцы несут большие потери от русской шрапнели, но упрямо рвутся вперед. Вот из неприятельских окопов появляется уже вторая волна атакующих. Густой цепью, пригнувшись, японские пехотинцы быстрым шагом направляются к русским позициям. Пора.
Обстрел японской артиллерии все еще не прекращается, он только переносится чуть глубже, так как уже близка возможность накрыть свои части. А русские артиллеристы, словно им и сам черт не брат, продолжают садить, засыпая шрапнелью все еще первую линию. Фок недобро косится на Гобяту. Но тот не смотрит в сторону генерала, а потому не видит его недовольства. Все так же стоя у амбразуры с биноклем у глаз, он продолжает диктовать данные для командира артиллерийской бригады. Наконец характер данных меняется – и постепенно, батарея за батареей, огонь переносится на вторую волну. Вот же шельмец!
Наконец русские окопы оживают, и изрядно прореженная артиллерией первая волна атакующих попадает под прицельный огонь русских. Александр Викторович был против предложения младших офицеров об отказе от залповой стрельбы, считая, что, кроме нанесения потерь, залповая стрельбы весьма эффективна в психологическом плане, но в конце концов он уступил и дал разрешение стрелкам стрелять самостоятельно по готовности. Господи, в чем еще он отступит, где еще наступит себе на горло? Опять что-то новое… Но он был готов на многое. Главное – результат. Разномастная трескотня, иногда между выстрелами намечается промежуток, иногда они наслаиваются друг на друга, порой звучат как нескончаемая пулеметная очередь, но выглядит это все как-то неприлично, похоже на дробный звук просыпавшегося гороха. Нет монолитности. Словно строй солдат, идущий не в ногу, – кто в лес, кто по дрова. Плохое настроение выправляется, когда он начинает обозревать цепи противника: то там, то здесь падают японские пехотинцы, зачастую по одному, но иногда и по несколько сразу. Но самое главное – в дело еще не вступили пулеметы, а от первой волны уже практически ничего не остается, и цепь залегает. И это притом что сейчас здесь около двух тысяч человек, почти вдвое меньше против занимающих эти же позиции в первом бою. Можно, конечно списать и на артиллерию, но, скорее всего, причиной тому то, что здесь, в этих окопах, только добровольцы, а такими обычно идут лучшие солдаты, – те, кто поплоше и пожиже, никогда не высовываются. Вот так вот – не было тут постоянных подразделений, сборная солянка. Офицеры тоже только добровольцы. Все же за этот неполный месяц Фок сумел добиться уважения подчиненных и вложить в них веру в себя.
Третья волна пошла с гораздо меньшим отрывом. Японская артиллерия, видя, что пехота залегла, вновь сместила огонь на передовые русские траншеи. Но теперь отводить стрелков назад никак нельзя. Да, первая линия понесла значительные потери, но больше половины все еще находится вблизи русских позиций, можно и не успеть вернуть людей, а оставлять позиции еще рано, ох как рано. Еще далеко не весь потенциал этой линии обороны использован, а потом, противник должен поверить, что Фок намерен держаться именно здесь, иначе не будет внезапности и сокрушительных потерь. Вот и стоят русские солдаты под ураганным артиллерийским обстрелом, не имея возможности отступить.
Кто бы сомневался. Ноги, как в свое время и Оку, решил воспользоваться оплошностью русских и использовать железнодорожную насыпь для накопления перед решительным броском. Левый фланг. Даже без поддержки с моря противник все же собрался нанести главный удар именно здесь, где имеется возможность приблизиться к русским позициям практически вплотную. Вот только, учтя отрицательный опыт Оку, командующий новой армией решил исключить возможность использования бронепоездов, а потому сделал все возможное для разрушения пути и весьма в этом преуспел. Ну и пусть его. В конце концов, никто и не планировал вести в бой эти подвижные батареи – нечего им делать на переднем крае, во всяком случае, на виду у противника. Но зачем же принимать русских за идиотов?

– Иван, ты куда!?
– А ты чего замер? Ждешь обеденной каши?
– Дак кроет японец – не продохнуть.
– Давай поднимайся. Я и сам могу, но с корректировщиком проще – времени теряется меньше.
– А как же обстрел?
– Дался тебе этот обстрел, когда там дичи навалило!
Якут только ухмыльнулся и, перехватив поудобнее винтовку, пригнулся и юркнул по ходу сообщения. А что делать, парень только вздохнул и припустил за ним. До первой траншеи спускаться не стали – сейчас основной огонь ведется по ней и батареям. Позиция устроена загодя, перекрыта досками с наваленной сверху землей – это они сами расстарались, никто не собирался оборудовать укрытие для снайперов, расходуя бревна. Ну да, от шрапнели спасет, от мелкого фугаса – уже сомнительно, прямого попадания перекрытию не выдержать, но, может, и повезет, отделаются только контузией. Есть и запасная позиция, тоже на середине склона, правее шагах в двухстах. Некогда об этом, нужно работу делать. До первой цепи порядка трехсот сажен, можно работать.
– Ориентир три, право пятьдесят, офицер, – начал диктовать корректировщик, вооружившись небольшой подзорной трубой. Его задача – выискивать цели, Ивана – уничтожать.
– Вижу.
Видит – вот и хорошо, пора искать следующего. Выстрел. Корректировщик замешкался.
– Ты чего молчишь? Умер или обделался?
– Жду подтверждения.
– Ты тут не умничай, не на стрельбище. Услышал выстрел – значит, готов, – зло бросил Иван.
И что это все взялись сомневаться в его способностях стрелка? То Семен Андреевич, теперь вот этот. В поселке узнают – на смех поднимут. А он стрелок от бога, вон он, генерал, уже и оклемался, мало того, и на позициях. Было сказано «серьезно, но не насмерть», – пожалте, так что он, Иван, свое дело знает, нечего сомневаться.
– Ориентир три, лево шестьдесят, офицер.
– Вижу.
Выстрел.

– Панкратов! Панкратов! Да что ты будешь делать. Смолин, бегом по линии – похоже, провод перебило.
– Есть.
Прапорщик проводил солдатика, зло выматерившись. Судя по последнему докладу наблюдателя, японцы уже должны укрыться за насыпью и начать накапливаться, а тут, как назло, связь перебило. Не дай бог появится ракета – и что делать? Пристрелки не было, три минометные батареи вообще появились здесь только вчера вечером, но им строго-настрого было запрещено выпускать хоть одну мину. Мол, пристреляетесь по ходу, незачем японцам знать, что мертвая зона за насыпью уже и не мертвая вовсе. Знают, что ни одно орудие не может их там достать, – вот пусть и дальше знают. Ну кинут на пару мин больше, вот и пристреляются на ходу, для чего-то их ведь учили. Только секторы и назначили.
Но тут и впрямь ничего сложного, только бы связь с корректировщиком была постоянной, а там можно садить так, что япошкам небо с овчинку покажется. Поглядел он на полигоне, что случается после разрыва мины. Куда там фугасу – мина дает такое количество осколков, что мама не горюй. Опять же скорострельность такая, что закачаешься, – пока одна мина летит, можно еще четыре вдогон отправить, а если на максимальную дистанцию, так и все семь, полет идет по крутой траектории – и можно достать противника там, где и мортира спасует. Вот только дальность… Так себе дальность, всего-то восемьсот сажен. И прямой наводкой не ударишь – минимальная дистанция пятьдесят сажен, а приблизился противник вплотную – собирай манатки и отходи, иначе не накрыть. Но зато для смены позиции не нужно никаких лошадей, один несет трубу, второй плиту, остальные – ящики с минами, в каждом по десять штук. С позицией тоже нет проблем, можно за бугорком пристроиться или вообще на ровной, как стол, поверхности, отрыл окопчик – и готово, тогда тебя только прямым попаданием и достанут.
Вот и сейчас они сидят в окопе, заряжающий нервно вцепился в мину вспотевшими ладонями, ждет команды. Как поступило сообщение от корректировщика, что японцы начали наступление, так и вцепился в нее. Ну и пусть держит, раз уж неймется.
Зазуммерил телефон – стало быть, наладил связь. Вот и молодец.
– Слушаю.
– Ваше благородие, это Смолин. С линией все в порядке, а вот Панкратов…
– Что там еще?
– Нет Панкратова. Осколком зашибло, царствие ему небесное.
– Понял. Возвращайся.
А что ему там делать? Корректировать огонь он не сможет, этому обучены только унтер-офицеры, да и то так себе обучены. Учили его, командира батареи, он учил унтеров. Ни он, ни они боевого опыта не имеют, пробных стрельб было всего-то ничего, по десятку мин на расчет бросили – вот и вся учеба. Оружие новое, боеприпасов не так чтобы и много, и взять их неоткуда, что сумеют сделать на заводе в Порт-Артуре – то и будет, а расход, судя по прошлому бою, должен быть огромным. Хорошее, по всему видать, оружие, но вот практики применения нет.
– Силкин!
– Я, ваш бродь!
– Давай за корректировщика.
– А Панкратов?
– Нету Панкратова. Ну чего стоишь, чай, не на блины сюда пришли. Двигай.
– Слушаюсь.
Едва новый наблюдатель занял свое место, как вверх взмыла красная ракета. Ну, вот и началось, прости Господи дела наши грешные.
– Первое орудие! – Господи, и смех и грех, тоже мне орудие. – Пристрелочным! Огонь!
Глухо, и в то же время как-то звонко хлопнул выстрел, и мина по крутой траектории устремилась ввысь. Разрыва мины они, понятное дело, не услышали – тут вообще вокруг столько разрывов, хорошо, хоть бойцы его слышат.
– Перелет. Уменьшите целик на два деления. Недолет. Увеличьте на одно. Есть! Попали!
– Батарея! Целик пять! Пятью минами! Огонь!

Первая атака захлебнулась, когда казалось, что удержать эту лавину, несущуюся на русские позиции, уже невозможно. А все началось с того, что чувствующие себя в безопасности уже практически завершившие накапливание части на левом фланге внезапно подверглись массированному артиллерийскому обстрелу. Эти минометы… Фок, конечно предполагал, что японцам придется не по вкусу подобный обстрел, но он даже не представлял, что может натворить всего лишь дюжина подобных стволов, с их невероятной скорострельностью.
Подвергнувшись внезапному и губительному обстрелу, японские офицеры погнали солдат вперед, но даже таким образом выскочить из-под огня у них никак не получалось. Стрельба минометов своевременно корректировалась, и разрывы мин сопровождали атакующие цепи. Затем был кинжальный огонь пулеметов. Только увидев своими глазами, что могут сделать эти погремушки, к которым у него было весьма сомнительное отношение, он наконец осознал, что это за оружие. Понятно, что ему были известны результаты массового применения пулеметов, но одно дело знать, другое – видеть, как под непрерывный стрекот выкашиваются солдаты противника, словно колосья пшеницы под косой крестьянина во время жатвы. В настоящий момент на позициях было не двадцать пулеметов, как планировалось Кондратенко, а сорок. Дополнительные двадцать пулеметчиков были сняты с бронепоездов, в настоящее время располагавшихся за холмами, на временной ветке железной дороги, и ведущих огонь на подавление батарей противника. Плотность огня была такой, что наступающая пехота словно нарвалась на какую-то непреодолимую стену, не имея возможности перейти незримую грань буквально в полусотне саженей от русских траншей.
Но упорства и ярости японским солдатам было не занимать. Несмотря на страшную картину, представшую перед ним – не каждому дано вот так хладнокровно смотреть на то, как люди гибнут буквально сотнями, – Фок не мог не восхититься мужеством японской пехоты. Эти маленькие азиаты имели поистине большое и храброе сердце, если могли вот так, влобовую, идти на пулеметы. Если, несмотря на непрерывный огонь, все же сумели преодолеть ту незримую линию, проведенную русским оружием.
Но всему есть предел, настал он и для этих храбрецов, устремившихся в беспримерную атаку. Трудно сохранять упорство, когда видишь падающих вокруг товарищей, когда тех, кто еще стоит на ногах и продолжает атаку, становится все меньше и меньше, когда вокруг тебя с омерзительным и завораживающим свистом проносятся пули, эти свинцовые вестники смерти. На левом фланге противник начал откатываться.
На правом – японцы приблизились вплотную, даже несмотря на ураганный огонь. Когда до русских окопов оставалось не больше тридцати шагов, когда оставался последний рывок и можно было ворваться на позиции врага, чтобы рвать его на части, в ряды наступающих полетели гранаты. Несмотря на то что это оружие было весьма ограниченным, всего концерн успел произвести и поставить в армию не более двадцати тысяч гранат, в этом сборном отряде на перешейке было больше четырех тысяч единиц этой новинки. Пущенные прицельно, с расстояния не более тридцати шагов, с радиусом поражения до двухсот метров, они были куда более губительными, чем даже шрапнель. Любому мужеству есть предел…
На такое Фок не рассчитывал и в самых смелых предположениях. Потери японцев были прямо-таки катастрофическими. Полоса перед позициями была буквально усеяна трупами и ранеными. Что с потерями русских рот, пока было непонятно, но, судя по интенсивности стрельбы, до критической отметки они еще не дошли. Было видно, как санитары выносят по ходам сообщения раненых, которых сносили не в блиндажи, а уносили дальше. В промежутке между двумя бронепоездами пристроились два состава, на которых и планировалась эвакуация. Сами подвижные батареи должны были выполнять роль прикрытия – им предписывалось отсечь наседающую пехоту противника при отступлении добровольцев.
– Ваше превосходительство, может, пора оставить позиции, пока японцы откатились? Результат уже превзошел наши ожидания, а если мы начнем отход под давлением противника, то потери намного превзойдут те, что мы имеем сейчас.
Фок взглянул на полковника Третьякова, который вызвался руководить обороной уже ставшей ему привычной позиции еще до того, как узнал, что вместе с ним здесь будет и командир дивизии. Нет, страха нет, он просто предлагает то, что считает разумным. Небезосновательно считает. Уничтожить лишнюю тысячу солдат противника, имея все шансы потерять до трети бойцов сейчас находящихся здесь, – для гарнизона Квантуна это была неравнозначное соотношение. Для самого Фока неравнозначное. Эти две тысячи пошли добровольцами – считай, пошли за ним, поверили в него. Таких людей нужно беречь. Но как быть? Если начать отвод частей, то Ноги что-то заподозрит и, разумеется, поймет, что вторая линия более укреплена, чем эта. Тогда рассчитывать на то, что японская пехота попадет в устроенную засаду, не приходится.
– Отходить пока рано. Нам слишком легко удалось удержаться здесь, и если мы отойдем сейчас, то противник не пойдет в решительную атаку на тафаншинские позиции, а нам нужно именно это. Уточните потери.
– Есть.
В этот момент зазуммерил телефон связи со штабом. Что бы это могло значить? У Фока неприятно засосало под ложечкой. Увлекшись этой авантюрой, он отчего-то напрочь позабыл о том, что он командует дивизией, а не полком. Его место как командующего на НП дивизии, а не здесь, на переднем крае. С другой стороны, ничего особенного – ну телефон, что с того… Однако неприятное тянущее чувство никак не желало отпускать.
– Ваше превосходительство, подполковник Дмитриевский.
– Фок, слушаю.
– Ваше превосходительство, японцы высаживают десант.
– Где? – Проклятье, ведь чувствовал! Мальчишка! «Здесь будет моя Шипка»! Не твое дело торчать на переднем крае – у тебя дивизия, так и командуй ею, нечего путаться под ногами у командира полка.
– Бухта Инченцзы.
– Немедленно свяжите меня с командиром отдельной роты в Инченцзы.
Разумеется, японцам известно о готовящейся второй линии обороны. Однако, скорее всего, им неизвестны все подробности. При всей своей неприязни к блюстителям порядка, Фок выпросил сюда нескольких жандармов, которые постоянно работали, выявляя возможных шпионов. Кстати, тут опять помогли представители концерна «Росич»: как выяснилось, у них существовала просто превосходная служба безопасности, которая уже успела поднатореть в борьбе с японскими агентами и плотно сотрудничала с жандармским корпусом. Поэтому он был уверен, что все подробности Ноги попросту неизвестны. Но как бы то ни было, видно, он все же решил нанести двойной удар, предприняв высадку в тылу оборонительной линии русских. Рискованно, но Ноги просто кровно необходимо ослабить русские позиции, оттянуть с переднего края как можно большие силы.
– Командир отдельной ополченческой роты подпоручик Гаврилов, – послышался далекий голос давешнего офицера.
– Генерал Фок, докладывайте.
– Ваше превосходительство, противник приступил к высадке десанта в бухте Инченцзы.
– Какими силами?
– Два транспорта, предполагаю, полк. Прикрывают два легких крейсера и восемь миноносцев.
– Как они миновали минные заграждения?
– Скорее всего, использовали катера с крейсеров и миноносцев, а затем миноносцы. Утро было туманное, вот они и воспользовались.
– Что предпринимаете?
– Пока жду. – Показалось или этот гигант и впрямь ухмыльнулся? – Пусть высадятся, тем более что они собираются сделать это в очень удобном для нас месте – как раз попадут под перекрестный огонь. Но я боюсь, что крейсеры могут обстрелять левый фланг на нангалинских позициях. Тафаншинских им не достать – глубины не позволят приблизиться, если только миноносцами.
– Что с высадкой?
– Под высадку, кроме специальных судов, задействовали все, что только возможно, – правильно понял вопрос командира дивизии Гаврилов. – Думаю, в первой волне будет не меньше батальона, может, и больше, наблюдаю четыре полевые пушки. К тому же транспорты подошли в большую воду и максимально приблизились, сев на мель, так что расстояние, которое должны пройти высаживаемые, не так чтобы и большое.
– Хорошо. При первой же возможности вышлю к вам бронепоезда, пока действуйте по обстановке. В случае изменений сразу докладывайте.
Вот и первая неожиданность. Но опасаться бомбардировки левого фланга пока не стоит: как только станет известно о горячем приеме, японские корабли будут вынуждены прикрывать свой десант, а этого хитреца-подпоручика не так легко выковырять с его позиций – понадобятся только прямые попадания тяжелых морских снарядов, чтобы разобрать дзоты.
С одной стороны, вроде и неожиданность, но с другой – Господь не попустил. Стремясь высадить десант как можно ближе, чтобы создать угрозу для тылов русских, японцы, сами того не ведая, шли прямиком на хорошо укрепленные позиции. Значит, Ноги не так уж и информирован о системе русских укреплений. А вот это даже радовало – в этом плане десант не то что не вселил неуверенность, а, наоборот, укрепил Фока в решимости.
– А вот теперь, Николай Александрович, пора отходить. Убедитесь, что приказ дошел до каждой роты, и только потом начинайте отвод.
Все, теперь будет Тафаншин. Теперь там будет первая линия обороны, и там уже нужно держаться зубами, потому как нангалинская позиция, в отличие от тафаншинской, закончена не была и представляла собой не сплошную линию траншей, а опорные пункты с не занятыми войсками промежутками, а на правом и левом флангах имелось по два дзота. Построить больше никак не успевали, а потому были вынуждены ограничиться пока только этим. Фланги считались наиболее уязвимыми местами, что подтвердил прошлый бой, когда в залив Цзиньчжоу вошли японские канонерки. Конечно, моряки минировали его и перекрыли минами доступ в Талиенвань, но сбрасывать со счетов флот никто не собирался. Ведь смогли же они протралить участок и начать десант в Инченцзы. Тем более что все прежние бои с японцами указывали на их склонность именно к фланговым ударам и охвату позиций противника. Немецкая школа – именно ее придерживались в армии Страны восходящего солнца.
Ничего, даст бог, сегодня удержимся, а потом можно будет и ускорить работы по улучшению позиций под Нангалином. Только бы японский флот не изыскал возможности попасть в Талиенванский залив, тогда будет совсем кисло. На левом фланге уже обозначились крейсеры и миноносцы, но это не столь фатально. Крейсеры не смогут приблизиться к тафаншинским позициям – для них слишком мелко, миноносцы не имеют серьезной артиллерии, а потом, там скоро будут бронепоезда. А вот от правого фланга дивизии до временной морской базы японцев совсем близко, состояние русской эскадры оставляет желать лучшего, так что, если в дело вступит флот… Лучше не надо, потому как потом на героическом стоянии на Тафаншине, подобно Шипке, можно сразу ставить крест. Можно положить не одну тысячу солдатиков для достижения своей цели, но тут имелось два «но». Во-первых, несмотря на строгость и требовательность, Александр Викторович никогда не был кровожаден и не шел к своей цели, проливая потоки крови своих солдат. Во-вторых, это были бы напрасные жертвы, загубленные солдатские жизни в стремлении сделать невозможное. Если на фланге появится флот, то, отправь Фок хоть всю дивизию, это не имело бы значения, так как морской калибр перемолол бы всех, сколько ни пошли.
Другое дело, что и отойти можно достойно, так, что это будет сродни славе победителя. Эвон Кутузов – отошел с Бородинского поля, сдал Москву, но сберег армию и наподдал французам. Хм. Как-то неправильно получается сравнивать себя с прославленным фельдмаршалом. А с другой стороны, никто не претендует на сравнение с ним, но на кого-то равняться нужно.
Вот потекли ручейки отходящих рот. Сейчас в передовых окопах осталась только половина пулеметных расчетов. Как только другая половина займет позиции во второй траншее, потянутся и эти. Иначе никак. Противник залег, но не отошел слишком далеко, а потому атака может возобновиться в любой момент. Сейчас артиллерия противника вновь усиленно обрабатывает русские траншеи.
Солдаты уходят не просто так. Многие несут на себе раненых – санитары не справляются с потоком, – уносят и мертвых. Никто не хочет оставлять на поругание тела своих товарищей. Если есть такая возможность, отчего не унести и не предать земле по православному обычаю. И то верно. Заслужили как никто другой. Фок вскидывает к глазам бинокль – и в который раз сквозь разрывы, пыль, огонь и дым осматривает поле боя. Хорошо.
А действительно хорошо. Противнику до основных позиций дивизии еще идти и идти, а потери они уже понесли значительные, даже если три четверти лежащих на поле только раненые. Каждый раненый – это капля в общем потоке, льющемся на мельницу России: ведь он требует лечения, ухода, стало быть, расхода драгоценных ресурсов, а они у маленькой Японии далеко не безграничны. Александр Викторович, еще будучи в госпитале, вносил предложение о передаче раненых японцев, находящихся в плену, противной стороне. Пусть японцы сами лечат своих, тем более что там были и те, кто должен был стать инвалидом, а каждый инвалид, появившийся в метрополии, – это опять на руку России. Но его никто слушать не стал, потому как исходили из того, что эти раненые выздоровеют и встанут в строй.
– Виктор Александрович, пора. – Третьяков не без сожаления осмотрел блиндаж.
Столько жизней, столько усилий, ох как не хотелось оставлять рубеж, который его солдаты все еще вполне могли удерживать. Но это уже куда с большими потерями, а потому в героическом стоянии на неудобной позиции смысла уже не было. Лишняя тысяча солдат еще ох как пригодится.
– Николай Александрович, отправьте вестового к лейтенанту Покручину. Бронепоездам следовать к Инченцзы не останавливаясь. Связь с НП дивизии. Здесь Фок. Дмитриевский, слушайте меня внимательно. Отдайте распоряжение на станцию: бронепоезда пропустить беспрепятственно, направление – на Инченцзы. Эвакуационные составы пустить сначала на боковые ветки, пропустить моряков, а затем отправить вслед за ними. Пока все. – Александр Викторович положил трубку и взглянул на Третьякова: – Вам все понятно?
– Так точно. Два сборных батальона выдвигаются для ликвидации угрозы десанта.
– Нет, не так. Вы дойдете до Кечемпу, где остановитесь и, не выгружая личного состава, будете ждать моего приказа.
– Но там вроде только одна рота?
– Правильно, вот только не просто рота, а до зубов вооруженная и в полевых укреплениях. Это просто удача, что Ноги решил устроить десант именно в этой бухте. Там только одних пулеметов около трех десятков плюс шесть орудий и четыре миномета. Так что они смогут удержаться и без вас, а вот под Тафаншином вы очень даже можете пригодиться.
В блиндаже уже вовсю царил ажиотаж: деловито перемещаясь по помещению, солдаты споро сворачивали все имущество. Ну не оставлять же противнику!
Пригибаясь под непрекращающимся обстрелом, офицеры под предводительством Фока быстро спустились к железнодорожной ветке, где на платформы уже грузились солдаты. Александр Викторович взглянул вправо – там вдали также стоял состав, и возле него наблюдалась такая же суета, что и здесь. Однако никакой паники, все возбуждены, но собранны, слышатся даже шуточки – как видно, это те, кто не потерял сегодня тех, с кем успел сблизиться за время службы. Большинство серьезны, у кого-то на глазах слезы, кто-то нервно кусает усы, кто-то сдерживает рыдания, но все до последнего излучают решимость и готовность сражаться и дальше. А еще взгляды. Взгляды, бросаемые на него, их командира дивизии, который стоит в сторонке и ждет, пока последний солдат не поднимется на платформу, взгляды, полные уважения и восторга. И как он мог даже ненадолго задуматься, отходить или нет? Правильное решение. Может, кто-то и скажет, что позиция оставлена слишком рано, но вот эти солдаты разбредутся по своим подразделениям, рассказывая, как ИХ генерал стоял вместе с ними под огнем и руководил боем. Приукрасят, не без того, но оно и к лучшему. Те, кто сейчас уходил отсюда, оставляя позиции противнику, были ЕГО солдатами, и их жизни были ему очень дороги.

Когда Фок прибыл на НП дивизии, там стоял непрекращающийся гомон, звучали зуммеры телефонных аппаратов, отдавались команды, выбегали и вбегали вестовые. Дмитриевский, склонившись над картой, что-то объяснял полковнику Ирману. Нормальная деловая суета. Хотя что-то Дмитриевский нервничал.
Отход прошел без каких-либо происшествий, если не считать того, что к моменту выхода к стрелке на станции Тафаншин, в настоящий момент разрушенной до основания, дабы лишить хоть каких-то укрытий противника, так как ее удерживать не планировалось, два состава с отходящими ротами и бронепоезда подверглись обстрелу. Но все обошлось – ни один снаряд так и не попал в цель. Едва японцами были обнаружены эти составы, обстрел позиций тут же прекратился. Как видно, Ноги сообразил, что там сейчас никого нет, и, скорее всего, двинул туда свои полки. Вот только Фок не собирался предоставлять в распоряжение противника готовые блиндажи. Как только на позициях были замечены солдаты противника, там вновь взвились султаны разрывов – это сработала конно-охотничья команда, подорвавшая заложенные заряды, а затем верхами в спешном порядке начала уходить. Японцы пытались было их обстрелять, но тут, прикрывая отход всадников, заговорила русская артиллерии, на этот раз обрушивая огонь на позиции, еще недавно бывшие в руках защитников Квантуна.
– Смирна! Ваше превосходительство…
– Вольно, – перебил Дмитриевского Фок. – Докладывайте, подполковник, только коротко и по существу.
– Японцы высаживают десант.
– Ну это не новость.
– Но это другой десант – в бухте Меланхэ.
– А вот тут поподробнее. – Да что же это такое творится? Вот только что все было хорошо – а теперь плохо.

Кто бы сомневался. Уже на следующий день после посещения Фока поступило распоряжение, согласно которому отдельная ополченческая рота с приданной ей батареей переходила в подчинение командира четвертой Восточно-Сибирской стрелковой дивизии. Ну да и бог с ним. Главное, что Фок не собирался ставить палки в колеса и всецело одобрил намерения Гаврилова, а большего ему и не нужно. Вообще Семен был в немалой степени удивлен поведением нового начальника. По всему выходило, что он намерен буквально зубами держаться здесь, в районе перешейка. Это его намерение никак не вязалось с тем, что рассказывал Антон. Сам Семен мало интересовался историей, а о русско-японской войне знал только то, что таковая была и что царский режим получил по зубам, ведя захватническую войну. Знал о Цусимском сражении и сокрушительном поражении русского флота, в результате которого была уничтожена или пленена практически вся русская эскадра, ведомая бездарными адмиралами. Одним словом, позорная страница русского оружия.
Хороший позор, нечего сказать. Если правда все то, о чем рассказывал Антон, то в это верилось с трудом. То, что совершили предки в известной Семену истории, это не позор, а подвиг. Почти полгода тесной блокады, четыре успешно отраженных штурма, потери один к десяти – и ведь крепость не пала, ее сдали. Кстати, Фок и сдал. Нет, сдал Стессель, но по всему выходит, что Фок подвел под сдачу. Точно так же, как и сдал позиции под Цзиньчжоу. А теперь он собирается стоять тут так, как в годы своей юности на Шипке? Бред какой-то. Или кто-то захворал на голову, или он, Гаврилов, просто чего-то не понимает.
Ладно, не будем о грустном. Сейчас важно подготовить достойную встречу для десанта. Господи, как же все удачно складывается. Дать второй волне высадиться или начать разбираться сразу же с первой? Второй-то деваться некуда: капитаны посадили свои пароходы на мель, так что им либо дожидаться самой высокой воды, либо без посторонней помощи не стронуться, причем второе более вероятно. Хотя есть миноносцы – они вполне смогут снять пехоту. Нет, пусть закончат высадку. Правда, если уже оказавшиеся на берегу не вздумают самостоятельно начать продвигаться вперед.
Позиции роты были хорошо замаскированы, так что за то, что их обнаружат, не приблизившись, Семен не переживал. Другое дело, если противник не пожелает сидеть у берега. Но он пожелал. Десант отдалился от берега максимум на триста метров, да и то это были скорее дозорные отряды. Значит, хотят сначала собраться в кулак, а только потом выдвинуться. Ну, так – значит, так, – это как нельзя лучше соответствовало планам самого Семена. Тем более что бронепоезда уже идут сюда, чтобы наподдать морячкам, провернувшим весьма рискованную операцию по тралению и все же проникшим в запертый залив.
Гаврилов все еще осматривал берег, сейчас занятый противником, время от времени переводя взор, чтобы взглянуть на отдаляющиеся от берега шлюпки, баркасы и плоскодонки, которым предстояло принять на свой борт и доставить вторую волну. В том, что будет еще и третья, были очень большие сомнения – вряд ли сюда было доставлено больше одного полка, – когда зазуммерил телефон.
– Подпоручик Гаврилов, слушаю.
– Ваш бродь, унтер Кротов. – Это наблюдатель на самой высокой точке полуострова, проспавший японцев. Впрочем, винить его в этом было нельзя. Невозможно рассмотреть то, чего не видно, а ночью и утром был туман.
– Докладывай.
– Японцы что-то задумали. Вижу один катер, который движется в сторону нангалинской позиции.
– Ты ничего не путаешь?
– Никак нет. Там с дюжину солдат сидит. Подошли к берегу, высаживаются.
– Где?
– Дак, почитай, в восьми верстах от меня.
Быстрый взгляд на карту. Восемь верст от наблюдательного пункта – почти шесть от места, где сейчас находится Семен. Вот черти! Да как же он мог этого не учесть? Отчаянные головы все же японцы, ох отчаянные. Хотя чему удивляться, когда через сорок лет в этой стране должны появиться камикадзе. Это не солдат, который в пылу боя, находясь в эйфории от сражения, когда ему сам черт не брат, когда все инстинкты, кроме достать и загрызть врага, притупляются, со связкой гранат бросается на танк. Это специальные подразделения, сотни людей, целенаправленно готовые погибнуть, пожертвовать своей жизнью ради достижения определенной цели.
Любой другой недоумевал бы по поводу действий японцев. Вдумчиво чесал бы темечко, соображая: а что это было? Только не Семен, у которого все инстинкты бойца-диверсанта тут же вздыбились, как шерсть на загривке рассерженного кота. Оставался вопрос – отчего не задействовали диверсионную группу? Ведь вон как провернули с русским пароходом, любо-дорого, а тут… Может, русским все же удалось основательно подвыбить агентурную сеть, или того умника уже не было на Квантуне, а заранее отправлять на территорию, кишащую войсками противника, группу для подрыва путей опасно? Эдак можно выдать свои намерения. Одним словом, как бы то ни было, есть то, что есть, и необходимо действовать, причем немедленно. Телефонная трубка связи со штабом Фока сама прыгнула в руку.
– Командир отдельной ополченческой роты подпоручик Гаврилов. Генерала Фока, срочно!.. Ваше превосходительство, японцы направили диверсионную группу в составе десяти-двенадцати человек к повороту железнодорожного полотна, чтобы взорвать его.
– Где?
– Скорее всего, там, где дорога подходит к берегу и потом идет вдоль моря. Если позволит время, то постараются продвинуться вперед по дороге, чтобы прервать сообщение как можно дальше.
– Вы уверены?
– Более чем. Я сам поступил бы так, а еще постарался бы подорвать пути как раз под колесами бронепоезда. Они не дураки и понимают, что как только десант будет обнаружен, то первыми туда направятся именно бронепоезда.
– Что десант?
– Стоит на месте – как видно, решили завершить накапливание.
– Хорошо.

Положив трубку, Фок тут же обратился к своему порученцу:
– Свяжитесь с командиром состава обеспечения бронепоездов, передайте им приказ дойти до Кечемпу и остановиться до особого распоряжения. Дмитриевский, у нас есть подвижные части в районе Кечемпу?
– Так точно. Именно там стоит полусотня казаков из стражи КВЖД.
– Связь с ними имеется?
– Только нарочными.
– Немедленно отправьте кого-нибудь верхами. Пусть прочешут территорию, прилегающую к железной дороге, – там должна быть группа из десяти-двенадцати человек: скорее всего, намереваются подорвать полотно.
– Есть.
– Отставить. Капитан, – вновь окликнул он порученца, которому поручил связаться с составом обеспечения бронепоездов. – Передайте лейтенанту Покручину, чтобы передал распоряжение о прочесывании командиру полусотни.
– Есть, ваше превосходительство.
– Вам, подполковник, есть другое задание. Немедленно начинайте грузить на платформы тринадцатый полк и отправляйте его в Дальний. Полковник Ирман, начинайте погрузку одной из полевых батарей со старыми лафетами. Делать все спешно, так, словно жареный петух клюнул.
– Но…
– Все потом, – резко оборвал начальника штаба генерал. – Прикажите командиру полка продвинуться на поездах только до того места, откуда его не смогут засечь японские наблюдатели, где остановиться и ждать дальнейших распоряжений. Личного состава не выгружать. Выполнять.
Решение пришло спонтанно. Господи, сообразить бы раньше. Но, узнав о втором десанте и растерявшись в первую минуту, он тут же взял себя в руки. Связавшись с командиром шестнадцатого полка и выяснив, что к месту десанта уже выдвинулись два батальона при двух батареях, успокоился. Но, возможно, все еще и получится. Да, он снимал с позиции практически единственный свой резерв, но это было просто необходимо. Части Ноги сейчас заняли наньшанские высоты, которые доминируют над местностью в районе станций Тафаншин и Нангалин. Мертвых пространств хватает, но именно Нангалин очень хорошо просматривается, а, значит, погрузка и отправка частей не пройдет незамеченной. Что может решить командующий японской армией, получив от наблюдателей подобное сообщение? Только одно: русские не имеют частей, достаточных для отражения десанта в Инченцзы и Меланхэ, отчего вынуждены направить для ликвидации угрозы свои резервы. Не может он подумать иначе. Сам Фок непременно попался бы на такое. Да он был просто обречен поступить именно таким образом, не появись в его распоряжении этой непонятной, вооруженной до зубов роты под началом деятельного, энергичного и далеко не глупого офицера. Роты, о которой Ноги ничего не знал. Ничего удивительного, Александр Викторович и сам узнал только пару дней назад.
Но беспокоил второй десант: достаточно ли будет там одного полка? Информации из Меланхэ пока не было, поэтому о количестве войск, высаживающихся там, ничего не известно. Но в любом случае шестнадцатый полк будет в состоянии воспрепятствовать высадке, если только японцы не поддержат ее калибром с моря. С другой стороны, Макарову уже сообщили об этом, не может Степан Осипович оставить это без внимания – наверняка туда будут высланы корабли, а коли так, то и о поддержке со стороны моряков десанту рассчитывать не приходится.

Генерал Ноги устремил задумчивый взгляд на лежащую перед ним карту. Неужели все получается именно так, как и планировалось? Неужели в свое время Оку, а затем и сам Ноги правильно сумели оценить личность русского генерала, который только и ждал, чтобы ему дали пинка, для начала спешного отступления?
А как же быть с этими поездами, которые, скрывались за холмами? Отчего русские так легко уступили позиции, на которых они столь успешно отбили первую атаку? Командиры дивизий сообщают просто о катастрофических потерях. На обстрел потребовалось израсходовать треть боезапаса, но русские все еще крепко стояли на своих рубежах. Также поступил доклад о том, что позиции были основательно минированы и едва были заняты войсками, как были тут же подорваны.
Что собой представляют позиции на тафаншинских высотах? Судя по всему, это полевые укрепления, а стало быть, они будут идентичны тем, которые русские только что оставили. Не успеть им поставить бетонных укреплений. Значит, еще один удар. Один единый могучий лобовой натиск – и русские покатятся. Фок просто не верит, что сможет противостоять превосходящему противнику, отсюда и поезда для эвакуации личного состава. К тому же по докладам наблюдателей поезда ушли прямиком к Инченцзы, русский генерал боится, что будет перерезана железная дорога. Сейчас на станции в другие поезда грузится не меньше полка при артиллерии. Куда они направятся? В Инченцзы? А может, в Дальний? А может, Фок уже начал общее отступление? Нет, последнее вряд ли.
В любом случае без артиллерии он наступать не намерен, а ее нужно еще подтянуть – дальнобойность не позволяет вести обстрел со старых позиций. Причем проделывать это нужно как можно более скрытно. Русские имеют возможность наблюдения с воздуха, а вот он такой возможности лишен. Аэростат по непонятной причине загорелся, оставив его артиллеристов, да и его самого, практически слепыми. Будь это на земле, можно было предположить диверсию, но это случилось, когда шар уже был в воздухе. Второй смогут подготовить не раньше завтрашнего утра. Как все это не вовремя.
Ноги не хотел торопиться, так как было слишком много непонятного. Нет, отправь Фок свои части к местам десанта, не оставляя позиций на наньшанских высотах, – и он решил бы, что все идет согласно плану. Но случилось то, что случилось, и весь его многолетний опыт тут же забил тревогу. Нельзя оставлять позицию, когда весь ее потенциал еще не исчерпан. С другой стороны, до сегодняшнего дня Фок проявил себя как безвольный и трусливый военачальник. Будь иначе – и десантная операция, когда все было против японцев, так как, не успев высадить и один полк, они были вынуждены несколько дней ждать, пока успокоится море, провалилась бы с треском. Сегодня уже было известно, что в том бою за перешеек он не успел издать ни одного приказа, и заслуги его в том, что русские выстояли, нет никакой.
Значит, он все же ждет благовидного предлога для отхода в крепость. Что же, мы дадим ему такой предлог, но только ни одной части он отвести не успеет. Сейчас ничто не сдерживает японскую армию, она не опасается удара в спину, так как Оку и Куроки прикрывают ее с тыла. Мы на плечах отступающих ворвемся в крепость и овладеем ею с ходу. А для этого нужен один мощный удар. Удар такой силы, чтобы русские не успели опомниться. Все. Сомнения в сторону.

Плавсредства вновь потянулись к застывшим и уже начавшим слегка крениться транспортам. Все верно, природа берет свое, идет отлив. Но судам не грозит опрокинуться – вода прибудет, и они вновь выправятся.
Семен внимательно посмотрел на пароходы. Особого оживления на палубе не наблюдается, стало быть, если что еще и будет выгружаться, то только снаряжение, так как личный состав уже свезен. Как он и предполагал, японцы уложились в две ходки, сумев выгрузить и две батареи. Сейчас во временном японском лагере происходила метаморфоза: части начали выдвижение в сторону железнодорожного полотна. А вот этого допустить никак нельзя, вообще в идеале противник должен оставаться там, где стоит, нечего ему менять место дислокации. Черт, где бронепоезда? Как только он откроет огонь, крейсеры тут же задействуют свой калибр. Семен потянулся к телефону:
– Кротов, что там, бронепоезда не видно?
– Никак нет, ва… Вижу! Один показался! А вон и второй!
– Принял.
Ну вот, давно бы так. Теперь можно и повоевать. Семен приладился к своему личному пулемету: не поучаствовать в предстоящем действе он никак не мог, тем более что его выстрелы должны были быть первыми, а пока он выпустит первую ленту, вряд ли произойдет что-то, что потребует его вмешательства.
Едва заговорил пулемет Гаврилова, эстафету тут же приняли остальные – затрещали винтовочные выстрелы, гулко ухнули орудия, послышался свист выметающихся из труб мин. На берегу началась форменная свалка. Офицеры пытались было навести порядок, но люди продолжали метаться в поисках укрытия. Не прошло и минуты, как все японские солдаты лежали на земле, уже не помышляя о том, чтобы подняться. Едва это случилось, прекратился и обстрел.
А вот теперь держись. Крейсеры полыхнули пламенем – и теперь уже в русских полетели тяжелые морские гостинцы. Только с результативностью у них было в общем-то никак. Позиции роты были хорошо применены к местности и замаскированы, так что обнаружить их уже было задачей не из простых, да еще и в условиях, когда огневые точки прекратили обстрел и не демаскировали себя вспышками. А дзоту нужно было только прямое попадание, и не факт, что тяжелый морской фугас с первого раза сможет заставить замолчать огневую точку, так как из-за своей чувствительности японские снаряды рвались на поверхности, не проникая под слой земли. Ополченческая рота знала, с кем им придется иметь дело, а потому слой утрамбованной глины был изрядный.
Почувствовав поддержку моряков, зашевелилась и пехота. Первыми среагировали артиллеристы, попытавшиеся было начать приводить в боевое положение орудия. Но тут в дело вступили снайперы. Все, как инструктировал Семен: если противник не проявляет большой активности, а исходит она лишь от малочисленной группы, то работают снайперы. Но этим стрелкам не пришлось долго оставаться в одиночестве, не подпуская к орудиям обслугу, так как начал подниматься в атаку и остальной полк. Вновь заговорили пулеметы, выплескивая злые короткие очереди. Вот теперь морские снаряды уже стали рваться поблизости от огневых точек, но опять-таки не всех и не так чтобы и особо метко.
Наконец настал момент, когда вокруг одного из крейсеров взметнулись водяные столбы, а на палубе и в борту обозначились взрывы. Бронепоезда наконец подошли и принялись за обстрел неприятеля. Завязавшаяся дуэль была сколь жаркой, столь и скоротечной, так как японцы очень быстро потянулись в море, оставляя на произвол судьбы десант и севшие на мель пароходы. Может, все происходило бы и иначе, но случилось так, что, дабы не представлять собой неподвижной мишени, японцы были вынуждены начать маневрировать, и во время движения один из миноносцев наскочил на мину. Все же Макаров не поскупился, устраивая минные банки в заливе. Моряки тут же осознали, что продвижение по протраленному участку и по остальному пространству сильно отличается, а потому предпочли развернуться и уйти уже знакомой дорогой. Получать серьезные повреждения тогда, когда им предстоял обратный путь вокруг полуострова, да еще и мимо базы, где имелись боеспособные корабли, им не блажило.
Единственное, что они еще позволили себе сделать, – это снять с транспортов экипажи и выпустить в сами транспорты по две мины. Подорвавшийся миноносец в этом не нуждался, так как затонул меньше чем за минуту. С него удалось снять чуть больше половины экипажа, остальные погибли.

Двое суток. Двое суток японцы остервенело рвались вперед, неся огромные потери в лобовых атаках. Орудийные стволы раскалились так, что дальнейшая стрельба уже сопровождалась опасностью их разрыва, впрочем, несколько таких случаев уже произошло, причем с обеих сторон, когда чрезмерно увлекшиеся артиллеристы забывали о необходимости дать орудиям остыть.
Был момент, когда Фок уже было решил, что все, еще немного – и им не выстоять. Это случилось уже ближе к закату первого дня. Что за умник до этого додумался, еще предстояло выяснить, но так уж случилось, что сразу в двух дзотах в центре позиции пулеметчики не смогли придумать ничего лучше, как составить большую пулеметную ленту, для чего соединили в одну ленты из четырех коробок, благо металлические звенья делали эту задачу выполнимой без труда. В то время, когда их товарищам в других огневых точках приходилось терять время, перезаряжаясь, подгадывать, чтобы не замолчать одновременно, прикрывать друг друга, бить очередями, эти орлы лупили беспрерывным огнем. Стоит ли говорить, что пулеметы попросту не выдержали такого издевательства? Помня о тяге японцев к фланговым ударам, «максимы», имеющие водяное охлаждение и способные выдерживать высокий темп стрельбы, были установлены в дзотах вперемежку с ручными «горскими» – именно на флангах, в центре были только ручные пулеметы. К тому же сказывалось отсутствие опыта использования автоматического оружия: на позициях оказалось попросту недостаточно патронов.
Вот в центре-то и наметилась критическая ситуация. Если бы не резерв из тех самых сборных батальонов, спешно брошенных в бой, то нащупавшие слабину в русской обороне японцы, скорее всего, прорвали бы ее. Но введенный резерв сумел выдавить противника уже из траншей. Как только не клеймил себя Фок за оставление старых позиций. Оставляя их и глядя на людей, он был доволен собой, так как эти люди ему были нужны, но именно они-то и понесли основные потери, когда ликвидировали прорыв.
Ноги уже праздновал победу, когда его полк в центре наконец ворвался в русские окопы. Туда начали стягиваться другие части, но радость его была недолгой, так как очень скоро в дело вступило никак не меньше двух батальонов, которые сумели сначала остановить продвижение его солдат, а затем повернуть их вспять или погибнуть. Насколько ему доложили, большую роль в этом сыграло применение новых пулеметов, которых у русских оказалось в избытке – они легко могли быть использованы в наступательном бою, – и бомбы, которые использовались русскими повсеместно. Но как так могло произойти – ведь Фок отправил войска для ликвидации десанта?! Они сумели столь быстро разобраться с этой опасностью?
С десантами к этому времени действительно уже разобрались. В Инченцзы после ухода крейсеров за работу основательно взялись снайперы, занимавшие удобные позиции на возвышенностях, а потому в течение пары часов среди залегших на ровной как стол местности солдат не осталось ни одного, кто мог бы отдавать распоряжения, так как таковые выискивались и уничтожались. Отстрелу подверглись отличающиеся деятельностью как офицеры, так и сержанты. Все это происходило, разумеется, под обстрелом как стрелкового оружия, так и артиллерии. А через два часа Гаврилов с белым флагом предстал перед японскими солдатами и предложил сдаться. В плен попало три четверти от высадившегося полка, половина из которых имела различные ранения.
В бухте Меланхэ и вовсе приключилось целое сражение, так как японский десант в количестве двух полков прикрывала эскадра адмирала Катаоки при поддержке одного броненосца и двух броненосных крейсеров. Впрочем, сводной эскадрой командовал сам адмирал Того, который, отправив корабли в ремонт, поднял свой флаг на «Асахи».
Чтобы пресечь эти действия, Макаров был вынужден вывести в море два броненосца, имевшие наименьшие повреждения, три крейсера и все миноносцы, которые теперь уже не стеснялись использовать дальнеходные самодвижущиеся мины. Правда, только одна из них достигла цели, повредив один из броненосных крейсеров, но японцы могли наблюдать и другие, прошедшие мимо, что не могло их не впечатлить.
Пока моряки рвали друг друга на море, на берегу разворачивалось другое сражение. Фоку пришлось задействовать тринадцатый полк, что он проделал, возблагодарив Бога за то, что решил устроить демонстрацию для Ноги. Все же наличие уже погруженного и готового к выдвижению полка сыграло немаловажную роль. Шестнадцатый полк сумел-таки блокировать высадившиеся части, которые все еще продолжали высадку. Атаки русских миноносцев были отбиты японскими, а потому транспорты остались невредимыми. Окончание высадки совпало с прибытием тринадцатого полка, а уже совместными усилиями удалось прижать противника к воде и к вечеру вынудить остатки сдаться, так как они остались без поддержки с моря.
Макарову удалось вынудить японцев отступить, после того как на мине подорвался еще один крейсер, что тут же напомнило японскому адмиралу о том, что бой все же происходит в прибрежных водах, а русские активно использовали минирование. Следует заметить, что подрыв на мине вовсе не был случайностью: Макаров решил использовать тот вариант, что Того вынужден держаться прибрежной полосы, прикрывая десантирующиеся части, не имея возможности оставить их на произвол судьбы. Так что и характер боя, и дистанцию связанным по рукам и ногам японцам диктовали русские. Степан Осипович планомерно отжимал японцев к минным постановкам, и результат не заставил себя долго ждать. Это был первый бой, когда русские вынудили отступить японских моряков без поддержки береговых батарей. Можно, конечно, вспомнить и схватку у Лаотешаня, к тому же тогда японцы понесли куда более значимые потери, а здесь не потеряли ни одного корабля. Но там имела место грамотно подготовленная засада, а здесь – именно эскадренный бой, хотя эскадры и были в сильно усеченном виде.
А потом, сказать, что победа была незначительной, просто язык не поворачивался. Два броненосных крейсера японцев получили повреждения, с которыми им одна дорога – в метрополию, так как здесь с такими повреждениями попросту не справиться. Впервые с начала военных действий русский флот смог занять доминирующую позицию, которая с прибытием владивостокского отряда будет непреложной. У Того все еще оставалось преимущество в миноносцах, а значит, он мог безраздельно хозяйничать в море ночью, но и это было не более чем иллюзией, так как у Макарова были «Росичи» – самые настоящие ночные охотники, – и если они останутся в Артуре, то превосходство будет полным. Но продлится это не дольше полутора-двух месяцев, пока корабли Того не выйдут из ремонта, потому что когда сойдутся обе эскадры, у русских будет на четыре двенадцатидюймовых орудий меньше. Были невосполнимые потери и в артиллерии среднего калибра. Если корабли еще можно было починить, то заменить орудия было нечем.
После того как японский флот был вынужден отступить, начался обстрел десанта. Стоит ли говорить, что в сложившейся ситуации японцам ничего не оставалось, кроме как сдаться?
Четвертая дивизия не осталась без поддержки с моря и в этот раз. Три канонерки весьма эффективно сдерживали попытки японской пехоты организовать наступление на правом фланге русских, а также не давали развернуть артиллерийские батареи, активно сотрудничая в этом плане с начальником состава обеспечения бронепоездов Лукониным, щедро снабжавшего их данными воздушной разведки и корректировавшего работу их артиллерии. В отличие от прошлого боя, когда канонерки подверглись обстрелу береговых батарей, на этот раз в первый день этого удалось избежать, так как со старых позиций японские пушки не могли их достать, а на новых им просто не давали развернуться. Японцы хотели было отыграться на следующий день, но им опять не повезло: моряки быстро подавили огонь вражеских батарей, правда, получив при этом несколько попаданий.
Не сумели японцы задействовать и свою воздушную разведку, так как у них там явно что-то не заладилось. Второй аэростат также полыхнул прямо в небе. По всему выходило, что имела место какая-то диверсия, но как русским удавалось поджигать их в небе, было просто непонятно. Над этим придется долго и упорно трудиться дознавателям – все же, возможно, имело место небрежное отношение и нарушение инструкций.
Окрыленный успехом, к исходу вторых суток Фок даже предпринял контратаку, в результате которой удалось отбросить противника по всему фронту и вновь овладеть позициями на наньшанских высотах. Во многом это стало возможным благодаря действиям капитана Гобяты, который на левом фланге умудрился координировать действие артиллерии при поддержке наступающих цепей, перемещая обстрел по мере продвижения пехоты. Здесь и сейчас накапливался неоценимый опыт, который в Первой мировой войне получит название «огненный вал». На правом фланге значительная роль в этом плане досталась морякам. Вот только удержать эти позиции не удалось, так как Ноги также пустил в ход свои резервы, окончательно осознав, что прорвать линию обороны не удастся и, следовательно, использовать резервы для развития наступления тоже. Необходимо было закрепить хоть какой-то успех. Удержать отбитые позиции и развить успех у Фока так и не получилось, он вынужден был отойти на тафаншинские позиции.
Результат сражения, длившегося двое суток, был далеко не в пользу японцев, потерявших в общей сложности убитыми, ранеными и пленными около тридцати тысяч. Причем поражали невосполнимые потери среди офицеров, так как количество убитых превышало число раненых, что было невозможно в принципе. Потери русских перевалили отметку в четыре тысячи, что было весьма существенно для обороняющихся. Но, в общем и целом, боевой дух армии и флота возрос, люди окончательно поверили в то, что выстоят и дождутся Куропаткина, когда бы он ни пришел.
Были горячие головы, утверждавшие, что третий Восточно-Сибирский стрелковый корпус сам в состоянии разбить врага, – вот только подлечить раненых, провести реорганизацию и подготовиться. Самое интересное, что такие настроения владели не отдельными личностями, а очень большим количеством солдат и офицеров. Моряки также прохаживались гоголями, деловито заявляя, что они не нуждаются в помощи второй эскадры, которую спешно собирают на Балтике. Дайте только срок – подлатаем наши корабли, выйдем в море и так наподдадим Того, что он и носа не высунет из портов в Японии.

Прибытие в Порт-Артур Фока произвело такой фурор, словно в город въехал фельдмаршал Кутузов, обративший в бегство французскую армию. Никто никому ничего не сообщал специально. Сестры милосердия слушали и передавали остальным то, что рассказывали раненые, выписывающиеся из госпиталей, уносили эти новости с собой в свои роты. Один сказал другому, тот – третьему, и пошло-поехало. Когда поезд генерала прибыл на станцию, там уже была толпа. Хвалебные выкрики, спонтанные, но дружно подхватываемые собравшимися гражданскими и военными крики «ура», цветы, много цветов, летящих со всех сторон. И взгляды. Опять взгляды. Лица, полные обожания и веры. Веры в него. Да, не он командует сухопутной обороной Квантуна, но кто герой, и на ком держится оборона – сегодня вопрос риторический, потому что вот они, люди, гражданские, армейцы, и даже моряки присутствуют. Кто посмеет не услышать гласа народа? Да, сегодня он только командир дивизии, но кто сказал, что так будет всегда?..

Глава 5
«Божественный Ветер»

Семен недовольно осмотрелся и, безнадежно пожав плечами, все же уселся на изящный резной стул, который, к его удивлению, оказался очень удобным. Он вообще относился с опаской ко всему вычурному, так как за внешним фасадом зачастую были скрыты недостатки, то есть внешность не соответствовала содержанию. Но здесь он с удовольствием столкнулся с приятным исключением. Из-за двери доносилась музыка. Не сказать что громкая – конечно, дверь хорошо глушила все звуки, – но все же «Саратов» – это не «Варьете» и не «Звездочка», – вот уж где всегда по-удалецки шумно. Эти два последних заведения пользовались всеобщей любовью как морских, так и армейских офицеров, преимущественно холостяков.
Правда, насчет несемейных – это больше к довоенным временам: многие офицеры, отправив свои семьи, быстро перековались в разлихое племя и стали завсегдатаями этого заведения, греша направо и налево, небезосновательно полагая, что после войны им точно светит перевод куда-нибудь в более благословенные места, нежели этот богом забытый Порт-Артур. А значит, благоверные никогда сюда не вернутся и о похождениях дражайшего супруга им ничего известно не будет. Можно и осудить таких офицеров, но стоит ли? Идет война, и скинуть накопившееся напряжение хотя бы дружеской попойкой всем ой как надо. Люди ведь, не каменные истуканы.
«Саратов» был более консервативен и аристократичен – здесь до войны предпочитали сиживать в основном представители деловых кругов, а также офицеры, захаживавшие сюда с женами. Нет, дельцы тоже были не дураки гульнуть, но в этом случае они отправлялись в другие заведения, здесь же они могли поесть, пообщаться, заключить выгодные сделки. Круг посетителей ресторана был самым разнообразным, потому и заказать можно было разные блюда: русская, европейская, китайская и японская кухня – все это вам готовы предложить. Для деловых обедов имелось несколько кабинетов, где партнеры могли спокойно пообщаться.
Не сказать что друзья сильно уж доверяли преувеличенным слухам о глухих стенах этого заведения, но у них были свои причины доверять им. С некоторых пор этот ресторан был под глухим колпаком службы безопасности концерна, а потому уж кому-кому, но им беспокоиться о сохранении конфиденциальности не приходилось.
– Что, Гризли, не нравится?
– Эх, командир, я сейчас с удовольствием посидел бы в заведении пошумнее и повеселее.
– А как насчет пообщаться со старыми друзьями? – лукаво сощурившись, поинтересовался Сергей. – Сколько мы уже не собирались вместе?
– Давно, – тяжко вздохнув, вынужден был признать Семен. – Так как? Только разговоры будем разговаривать или все же закажем чего?
– Я уже все заказал, так что не пройдет и пяти минут, как подадут.
– Хоть не китайскую кухню? – подозрительно покосился гигант.
– Успокойся, нормальная русская кухня, только без разносолов – осада все же. А с китайской можно было бы и поэкспериментировать, это сколько угодно.
– Да ну ее, – отмахнулся Гаврилов.
– Скажешь тоже, осада. Где та осада? Была, да вся вышла, – задорно подмигнул Сергей.
Что и говорить, прав Звонарев. От былой осады не осталось и следа. Сейчас у Артура если японцы и появляются, то лишь отряды легкокрылых миноносцев. Но это больше для того, чтобы обозначить свое присутствие, через Печелийский пролив соваться они и не думают, а именно оттуда, из Инкоу, и идет снабжение крепости. Для этого задействовали вспомогательные крейсеры «Ангара» и «Лена», а также еще два парохода, способные развить двадцатиузловой ход. Использовалась и «Чукотка», так как в сопровождении конвоев участвовали «Росичи», заодно в Инкоу удалось под завязку заполнить мазутом танки матки. Миноносцы доводили транспорты до Квантуна, где их перехватывали русские крейсеры и сопровождали в крепость. Крупные корабли противника даже и не помышляли о том, чтобы появиться поблизости. Отвадили.
Прошел только месяц с памятного триумфального прибытия в Порт-Артур владивостокского отряда крейсеров. С их прибытием инициатива в море тут же перешла к русским, так как те силы, которые еще могли противостоять первой Тихоокеанской эскадре, у японцев иссякли после боя, данного Степаном Осиповичем в бухте Меланхэ. Тогда изрядно досталось и русским кораблям, которые вышли в море, и без того имея повреждения. Бой происходил на относительно коротких дистанциях, порой сокращавшихся до двадцати кабельтовых. Макаров весьма грамотно использовал то обстоятельство, что японцы должны были прикрывать транспорты, с которых в тот момент высаживался десант в тылу русских войск. Так что инициатива полностью была на стороне русских, и беспокойный адмирал не преминул этим воспользоваться по полной. Дошло даже до минных атак миноносцев. Японцы тоже пытались атаковать, хотя их затея не увенчалась успехом: выйти на дистанцию минной атаки им никто не дал, а русские, используя дальноходные мины, своего шанса не упустили, подорвав один из броненосных крейсеров. Досталось и остальным кораблям – от бронебойных снарядов. Причем гораздо основательнее, чем в первом бою, так как на таком расстоянии тяжелые чушки все же проникали за броневой пояс и курочили крейсеры изнутри. «Чин-Иен» и вовсе едва уплелся с двумя выведенными из строя орудиями главного калибра и половиной остальной артиллерии.
Антон здорово сокрушался, что в том бою не было ни одного «Росича»: уж они бы добились куда больших результатов. Но происходило это до их прибытия из рейда. Знать бы, где упадешь… С другой стороны, и их поход был весьма удачным, если не сказать прибыльным. Снаряжение, вооружение, боеприпасы, продовольствие. Все это как нельзя кстати пришлось для осажденной крепости.
Вскорости по прибытии «Росичи» с маткой вновь отправились в поход, на этот раз полностью самостоятельный. Рейд, надо заметить, прошел весьма успешно. По счастью, в этот раз им на пути попались только транспорты с вооружением, снаряжением и продовольствием. Так что команды в шлюпки – пароходы на дно. Поставив всех на уши в Желтом море, двинулись в обход Японии и пошумели на океанской волне, вызвав панику в деловом океане мирового сообщества и нанеся ощутимый удар по экономике Страны восходящего солнца. Если и раньше японцы теряли своих деловых партнеров, не желавших участвовать в предприятиях с большим риском, то теперь паника была всеобъемлющей. Было бы хорошо завалить японские прибрежные воды минами, да чтобы хотя бы на одной подорвался нейтрал, но нельзя. Ни один японский порт так и не был объявлен блокированным, политики проиграли вчистую. Вот и пришлось только личным участием и о-очень аккуратно.
Однако, несмотря на некоторое разочарование, успех был несомненным. В общей сложности за три недели крейсерства – а как это еще можно назвать-то – было потоплено шестнадцать японских пароходов, четыре из них на восточном побережье, и шесть нейтралов. Шум поднялся до небес. Как только не клеймили русских моряков в иностранной прессе! То и дело раздавались возмущенные выкрики – «доколе можно терпеть», «нужно показать русскому медведю, как себя вести в цивилизованном обществе… придется и силой оружия» – и так далее и тому подобное. Многие воспринимали этот шум близко к сердцу, но Антон реагировал на это спокойно и всячески старался внушить это спокойствие командиру соединения и по совместительству тестю. Оружием, может, еще и побряцают, но до дела не дойдет: не тот расклад. Нет, он не стал разбираться в тонкостях политики, его убежденность была основана на багаже знаний, имевшихся за плечами. Уже более десяти лет существовал Тройственный союз Германии, Австро-Венгрии и Италии, который вел себя довольно агрессивно. Именно в противовес ему был заключен Российско-Французский союз, а в апреле этого года к соглашению пришли Великобритания и Франция, не за горами было создание Антанты. Нет, не станет Англия влезать в бучу с Россией, не потому, что побоится, а потому, что ей это невыгодно.
Как результат деятельности русских миноносников, которые непостижимым образом умудрялись активно действовать даже на океанских просторах, японцы были вынуждены перейти к системе конвоев, что в значительной степени снизило эффективность воинских перевозок.
По имеющейся информации, в настоящий момент формировался большой конвой, который должен был отправиться в Маньчжурию. Скорее всего, это будет все тот же Бицзиво, где противник умудрился за это время оборудовать что-то вроде порта, во всяком случае, время разгрузки уменьшилось на порядок. Японцы вовсю использовали понтоны и временные бревенчатые причалы. Во время волнения на море использовать эти причалы было невозможно, но в тихую погоду буксиры вполне могли подтянуть к ним большие пароходы, и тогда разгрузка ускорялась многократно. Был и понтонный причал, который не боялся быть раздавленным бортами транспортов даже во время волнения за-за своей гибкой конструкции. Весьма затратные мероприятия, но ввиду того что ни одним портом противнику завладеть не удалось, ему ничего другого не оставалось.
А самое главное – этот своеобразный временный порт для русских кораблей был пока недосягаем, так как подходы к нему были сильно минированы, настолько сильно, что русские больше не предпринимали попыток проникнуть за минное ограждение. Почему больше? Хватило одного подорвавшегося на мине «Рюрика». Макаров отправил отряд крейсеров пощупать временную базу, и попытка оказалась неудачной – хорошо, хоть корабль не потеряли.
– Осады как таковой не осталось, тут ты прав. Вот только надолго ли? – как бы согласился со Звонаревым Антон.
– Что ты хочешь сказать? Ты думаешь, японцы все еще имеют шансы взять верх на море? – изогнул дугой бровь Сергей.
– Нет, так я не думаю. Они, конечно, все еще способны огрызаться, и весьма серьезно, но о превосходстве речь уже не идет. Эскадренного боя им никак не выдержать, а с прибытием владивостокских крейсеров и их перевес в крейсерах канул в Лету. Количественно – еще да, но качество…
– Это точно, – хохотнул Гаврилов.
– Ох, парни, чую, скоро опять будет хорошая буча.
– Вот только что все было замечательно – и вдруг такой пессимизм… – Звонарев бросил на Песчанина ироничный взгляд: что-то сегодня с его настроением неладное творится.
– Для того чтобы победить в этой войне или приобрести дополнительные очки и начать переговоры, им необходимо захватить Артур. А Квантун усиливается. На сегодняшний день здесь войск уже больше, чем было вначале. Куропаткин, конечно, больше людей не даст, но два полка сюда перевезти удалось, основная масса раненых уже в строю. Так что не за горами наступление японцев сначала на Инкоу, чтобы лишить нас снабжения, а затем и здесь.
– Думаешь, на Ляоян они не пойдут? – Сергей выглядел озабоченным. Да и то сказать: информации практически ноль, остается только гадание на кофейной гуще.
Еще перед войной было у друзей желание озаботиться заграничной резидентурой, но от этого отказались: существующий уровень связи сводил эффективность ее работы к нулю, а затрат эта затея требовала больших. Ну вот японцы, наводнили Порт-Артур своей шпионской сетью – и что? Сейчас-то их подчистили, но ведь когда их было великое множество, флот продолжал действовать вслепую. Причина проста: отсутствие связи. Толку-то от информации, если нет возможности ее передать?
– Нет смысла. Захватят Инкоу и будут стоять насмерть. Основной удар придется именно на Артур. Вторая эскадра уже на пути сюда, а тогда флот будет вынужден либо запереться в портах, либо принять последний и решительный. А вот если захватят Порт-Артур, Макаров будет вынужден уйти во Владивосток, и тогда они смогут наладить какое-никакое снабжение армии.
– А что ты думаешь о готовящемся большом конвое? Болтовня?
– Нет, не болтовня. – Антон внимательно посмотрел на Сергея. – Они, конечно, сумели подвезти кое-что, но этого мало. Конвой задерживается только по одной причине: Того спешно заканчивает ремонт своих кораблей, чтобы осуществить проводку. Он понимает, что Макаров набросится на этот караван, значит, постарается задействовать максимум кораблей, и эскадренного боя не избежать. Мало того, он будет вынужден задействовать практически все свои миноносцы. Вот посмотрите, это американская газета.
– Командир, ты не умничай, ты пальцем покажи, – не выдержал молчавший все это время Гаврилов, ввернув фразу из известного анекдота.
– Ты вроде американский подданный?
– И что?
– А как это тебе удалось – получить подданство, не зная языка?
– А я хорошо общаюсь на международном языке, – характерно потерев пальцами, ответил гигант.
– Возразить нечего: деньгам подвластны все языки, – разведя руками, согласился Антон. – Здесь говорится о том, что миноносцы – это «Божественный Ветер» Японии, который сметет русских.
– Что-то знакомое, – начал тереть нос Звонарев.
– Ну, может, вам о чем-то напомнит то, что «бог» на японском языке звучит как «ками», а «ветер» – «кадзэ».
– Черт!
– Й-якорная цепь!
– Ага. И я о том же.
– Думаешь, их миноносцы будут таранить наши корабли?
– Нет, Гризли, я думаю, что они будут рваться в минную атаку, невзирая ни на какой заградительный огонь. Миноносец, начиненный взрывчаткой, – это все же очень неэффективно. Один удачный снаряд – и мощный взрыв, а с торпедами он могут выдержать множество попаданий. Если Того использует в одной атаке десятка три миноносцев, которые ни при каких обстоятельствах не отвернут, то как минимум ему удастся развалить строй наших кораблей, как максимум – подорвать несколько из них. Не факт, что такая атака будет эффективной: все же противоминной артиллерии на кораблях в достаточном количестве, Макаров снял только шесть семидесятипятимиллиметровых орудий для обеспечения «Чукотки», отклонив все остальные просьбы. Опять же меры борьбы с миноносцами не вчера родились и для существующего уровня этих корабликов довольно эффективны, но опасность есть, и сбрасывать ее со счетов не стоит.
– Да откуда они возьмут столько добровольцев пойти на смерть? – взволнованно проговорил Сергей.
– Поверь, у них еще и кораблей не хватит на всех желающих, – крякнул Семен.
– Но тогда японцы рискуют лишиться большого количества миноносцев – с чем они будут воевать дальше?
– Сережа, это дела будущего, а сейчас главное – чтобы транспорты дошли до места и армия получила столь недостающие ей подкрепление и снаряжение, – покачал головой Антон. – Япония уже практически дошла до ручки, они как утопающий хватаются за соломинку. Так что камикадзе появятся лет эдак на сорок раньше. Опять же это шанс вновь захватить инициативу в водах Желтого моря.
– Но для этого нужна подготовка, промывка мозгов. Не может же быть, чтобы ни с того ни с сего Того бросил клич и – толпы моряков в едином порыве устремились в смертники. – Звонарев никак не хотел сдаваться.
– Но именно так было во Вторую мировую. Камикадзе появились неожиданно, спонтанно, когда нужно было противостоять американскому флоту, а достаточных сил для этого не было. А что касается промывки мозгов, то не волнуйся – уж кому-кому, а японцам ничего промывать не надо, они уже достаточно промыты благодаря культу бусидо, который столь силен в Стране восходящего солнца.
– Если эта самоубийственная атака будет удачной, то Макарову не поздоровится. Погоди. Получается, что «Росичей» не отправляют в рейд по этой причине? Вас будут использовать для срыва атаки японских миноносцев? Так чем же вы будете отличаться от этих смертников – ведь придется выходить между дерущимися эскадрами?
– А разве этого уже не было?
– Антон, но ты…
– Я моряк, командир корабля, идет война. Так где я должен быть? А иначе все зря. Все. Но держат нас здесь вовсе не по этой причине. Мы ведь участвуем в проводке транспортов из Инкоу. Ни Макаров и никто другой даже не подозревают, что может скрываться за этим поэтическим названием. Ну да, было два события в море, спасших Японию от вторжения врагов, теперь для поднятия духа пустили пропагандистскую агитку, не более. Это мы понимаем, какой смысл в это понятие могут вложить японцы. Опять же, может, мы и ошибаемся.
– Сомнительно, – вздохнул Сергей.
– Согласен.
– Слушайте, а я предлагаю выпить, – загудел, меняя тему, Гаврилов.
– Семен…
– Сережа, – осадил друга Гризли. – Вот ты не хотел участвовать в этом, но вышло так, что первым оказался на острие. Почему? Потому что давал присягу, и это для тебя не пустой звук. Мы тоже давали присягу, и отступать уже поздно. Так что все мы под смертью ходим – и с этим уже ничего не можем поделать. А вот то, что наши звания и награды остаются необмытыми, это непорядок. Господа подпоручики, по полной!
Макаров не забыл заслуг друзей. Звонарев был произведен в подпоручики и награжден Анной четвертой степени, официально – за активное участие в бою под Цзиньчжоу, но на деле ему припомнили и потопление миноносца «Оборо». С Песчаниным все обстояло самым лучшим образом, так как в той ночной атаке при перегоне миноносца и матки им был потоплен авизо «Яеямо». Степан Осипович вовсе не собирался забывать о том, как был потоплен этот корабль, и хотя по статуту был положен Георгий, Антон был награжден Станиславом третьей степени. Во время засады на корабли Того, следующие на ремонт, «Росичем» был потоплен легкий крейсер «Идзуми». Вот тут уж все было по статуту, и он был награжден Георгиевским крестом, а по совокупности произведен в подпоручики. Так что если награждение Георгием будет утверждено специальной комиссией в Санкт-Петербурге, то Песчанину можно будет подумать и о морском звании, так как тогда на его плечи автоматически виснет дворянство. Ну и Гаврилова не минула чаша сия, так как за бой с превосходящими силами противника и принуждение его к сдаче, читай – полный разгром одной усиленной ротой целого полка, – он также был награжден Георгием.
– А награды – тоже по полной? – лукаво взглянув на друга, поинтересовался Антон.
– А то как же.
– Злыдень, ты хоть габариты свои с нашими сравни.
– В традициях про габариты ничего не говорится, – упрямо гнул свое Семен.
– Ох, чует мое сердце, что зря я поддаюсь твоему давлению.
– Это точно, – безнадежно вздохнул Сергей, соглашаясь с Антоном. – А дворянство тоже сразу обмывать будем или все же подождем подтверждения?
– Что же мы – вообще традиций не уважаем? – деловито возразил Семен. – Или нам повод в дальнейшем не понадобится? Вот получим подтверждение, а потом – со всем нашим уважением.

Ситуация складывалась далеко не в пользу Японии, и это было понятно всем. Экономику страны лихорадило в корчах сильнейшего кризиса. Многие отказывались от, казалось бы, выгоднейших контрактов, предпочитая упустить выгоду, нежели иметь все шансы прогореть из-за встречи с русскими военными кораблями. Япония – островное государство, к тому же с бедными природными ресурсами, а потому выстоять она могла исключительно за счет привозного сырья, доставляемого только морем. Вот ведь и нет блокады, а количество заходящих в японские порты кораблей уменьшилось в разы.
Вдобавок ко всему уже выдвинулась в путь и вторая эскадра русских. Ее состав не впечатлял – всего-то два броненосца, пять крейсеров и десяток миноносцев, – сама по себе она не могла противостоять японскому флоту, а вот выступая в качестве подкрепления для первой эскадры, имела уже совсем иную ценность. В этом плане переоценить ее роль было трудно. К тому же на транспорте имелись орудия для установки взамен поврежденных на эскадре Макарова. Акции Японии падали с катастрофической быстротой.
В стране уже начались массовые выступления с гневными выкриками по адресу Того, Камимуры и Ноги, которые, потеряв многих сынов Японии, выбросив на ветер огромные средства, несли только поражения и взваливали на народ неподъемный груз затрат. Это были не просто выступления возмущенных обывателей. Дома этих военачальников были разгромлены, и только вмешательство полиции спасло их от сожжения. На недовольных граждан не производило впечатления даже то, что генерал Ноги и сам потерял своего старшего сына еще весной, при первом штурме наньшанских высот.
Не каждому дано в подобной ситуации сохранять преданность стране и продолжать честно служить, несмотря на то что семьи подвергаются вполне реальной опасности, находясь за сотни миль от театра военных действий. Но эти военачальники стойко переносили свалившиеся на них бедствия.
Того уже был готов сделать сепуку, но офицеры его штаба, применив силу, удержали его от этого. Точку в этом вопросе поставил микадо, когда позволил адмиралу совершить ритуальное самоубийство, если тот сможет убедить его в том, что ему найдется достойная замена. Убедить его адмиралу не удалось, и пришлось смириться с приказом императора о недопущении самоубийства впредь до получения на то особого одобрения.
Но делать все же что-то было нужно. Преимущество японского флота теперь уже было чисто иллюзорным, основанным только на количестве вымпелов, но никак не на качестве. Множество новейших и наиболее ценных в боевом отношении кораблей погибли, большие потери были и среди личного состава, а моряка за короткий срок не подготовить, к тому же они уносили с собой и бесценный опыт, приобретенный в боях.
Русские крейсерские операции сделали недопустимой отправку одиночных кораблей с подкреплениями и снаряжением, теперь приходилось формировать конвои, но и тут были трудности. Того прекрасно осознавал, что независимо от количества судов в охране конвоя должен будет участвовать практически весь флот, ибо только таким образом они могли хоть как-то противостоять русской эскадре. С некоторых пор отправка транспортов прекратилась, так как Макаров наконец закончил ремонт своих кораблей и теперь вполне был способен выйти на перехват любого конвоя, каким бы ни было сопровождение. Поэтому было принято решение о формировании в нескольких портах одного большого каравана, который должен был включать в себя шестьдесят пароходов и перевезти целую армию.
Огромная ответственность. Ведь если не суметь обеспечить охрану транспортов, то потери, понесенные в этом случае, невозможно даже вообразить. Это был бы полный крах. Японский адмирал не обманывал себя и даже не допускал мысли, что такую масштабную операцию удастся скрыть от русских. Если бы речь шла только о военном флоте, то это хотя и было бы сложно, но вполне возможно. Ведь сумели же они начать войну с внезапного нападения на русскую эскадру. Но здесь было другое: конвой составлялся в течение месяца. Длительное время транспорты грузились всем необходимым и, покончив с погрузкой, ожидали остальных.
По всему выходило, что встречи с Макаровым не избежать. Не сможет он позволить такому огромному конвою проследовать на материк. Но, с другой стороны, Того добивался именно этого. Он хотел генерального сражения. Так как у него оставался последний шанс разбить русских. Шаг отчаянный, грозящий полным разгромом, но он был. Даже если не удастся потопить ни одного русского вымпела, корабли обеих сторон придут в такое состояние, что будут вынуждены вновь уйти на ремонт. Долгое время адмирал искал возможности сойтись с Макаровым лицом к лицу, однажды судьба предоставила таковую, но хитрый Макаров все повернул так, что преимущество японцев практически свелось к нулю. Второй раз японцы отступили, а русские прекрасно смогли использовать ситуацию, когда сыновья Аматерасу были вынуждены прикрывать десантную операцию. Сейчас предстояла новая встреча, и теперь козыри будут на стороне русских, у которых преимущество в броне и калибре.
Того хотел этой схватки, но нельзя сказать, что адмирал с огромным желанием шел на этот шаг. Он прекрасно понимал: поражение в этом бою будет означать полный разгром японского флота, а это фатально скажется на всей войне. Поэтому он выступил с предложением, которое Генеральный штаб скрепя сердце вынужден был принять. Пароходы, под завязку забитые людьми, полевой артиллерией, с одним боекомплектом для вооружения и запасом продовольствия, достаточным для перехода, отправятся не в Бицзиво, а на восточное побережье Кореи, в Гензан. Минимальной охраны для этого будет вполне достаточно – ведь у русских во Владивостоке осталось только несколько номерных миноносцев, вряд ли они отважатся на налет.
Двадцать же вспомогательных крейсеров, по сути являющихся быстроходными пароходами, просто вооруженными из-за начала боевых действий, будут загружены снаряжением, которое столь необходимо в Маньчжурии. Адмирал вполне допускал, что часть этих кораблей будет потеряна, а потому на каждом из судов груз был разнообразным. Потеря одного из транспортов не должна была повлечь фатальных последствий. В ходе подготовки конвоя выяснилось, что к этому отряду можно прибавить еще десяток быстроходных пароходов.
Да, бой предстоял жесткий, но Того все же хотел победить, и он видел пути к победе. Он собрал командиров миноносцев и обратился к ним с речью, призывая их вспомнить о пути самурая. По сути, он откровенно рассказал о ситуации, сложившейся на сегодня, и высказал свое мнение. Превосходство русской эскадры против объединенного флота было несомненным. Русские превосходили японцев в броненосцах и крейсерах. Предстоящее сражение обещало быть для Японии практически безнадежным. Практически, но не полностью. Японцы все еще обладали подавляющим превосходством в миноносцах, и именно миноносцам предстоит стать острием самурайского меча, явив собой «Божественный Ветер», который дважды спасал Японию от орд захватчиков.
В желающих вступить в отряд камикадзе недостатка не было. Как только определились со списком кораблей, которым предстояло войти в состав элитного отряда, штаб флота едва успевал отбиваться от вала рапортов с просьбами о переводе. Для того чтобы пробиться в это подразделение, использовались всевозможные интриги. Офицеры и моряки рвались в него и с броненосцев, и с крейсеров, и с контрминоносцев, которым отводилась роль охраны каравана и в бой предстояло вступить только в случае прорыва русских кораблей. Капитаны второго ранга были готовы стать на мостик малого номерного миноносца, и это после долгой, упорной службы и продвижения по карьерной лестнице.
Командующему пришлось урезонивать своих подчиненных, отдав распоряжение о том, что подвижка личного состава на кораблях этого отряда будет производиться только в случае естественных причин – болезни, травмы, ранения или гибели, – для всего этого совсем не обязательно участвовать в боях, ибо служба на флоте сопряжена с опасностью даже в мирное время. Другой причиной могло оказаться желание моряков отряда перевестись на другое место службы – в этом случае препятствий не должно было чиниться даже матросам. Мало того: при высказывании малейшего сомнения командирам рекомендовалось осуществить замену. Но ни одного подобного случая не было.
Один из номерных миноносцев, отобранный в отряд, при очередном выходе в море попал в туман и наскочил на подводную скалу. Сам кораблик получил несерьезные повреждения и вскорости должен был вступить в строй, да только к выходу конвоя это проделать было невозможно. Отчаявшийся командир корабля, подающий большие надежды молодой лейтенант, сделал себе сепуку не в состоянии пережить позор, которым, как он считал, покрыл себя. Вот такие вот настроения владели японским флотом. Японские моряки не только не хотели признать, что проигрывают войну, – они верили в свою победу и рвались в бой.
Верил ли в победу сам Того? Несомненно да. Несмотря на явное преимущество русских, он верил в нее и был готов идти к ней. Боевой дух моряков был на подъеме. Расстраивало только одно. В иностранных газетах появились статьи о «Божественном Ветре», сохранить свои намерения в тайне все же не удалось – уж больно большой ажиотаж поднялся вокруг этого отряда. Значит, Макарову будет известно, как именно будет действовать Того. Это было плохо, так как пропадал эффект неожиданности, но, с другой стороны, в условиях эскадренного боя предпринять что-либо особенное у русских не получится. Если они захотят использовать противоминные сети, то японцы возражать против этого не будут, так как в этом случае им не развить достаточной скорости, чтобы перехватить конвой. А именно его проводку, а не бой с русской эскадрой Того считал основной своей задачей.
На море добиться несомненного успеха не получалось – оставалась армия.

– Антон Сергеевич, Петр Афанасьевич просил меня выслушать вас, но, признаться, вы меня удивляете. К чему эта протекция?
– Так я имел шанс добраться до вашей каюты гораздо быстрее и, как видите, оказался прав.
– Ха-ха-ха. Нет, вы определенно мне нравитесь, молодой человек. Хорошо. Итак, вы здесь.
– Ваше превосходительство, вам, наверное, известно, что японцы сейчас готовят большой конвой для проводки в Маньчжурию, и для его эскортирования собираются использовать практически все наличные силы.
– Признаться, история еще не знала подобного, но, похоже, японцев это не остановит. Опять же если верить зарубежной прессе.
– Скорее всего, они не врут.
– Возможно, потому как Бицзиво – это единственное место, где они могут осуществить выгрузку снаряжения. Гензан подойдет только для высадки подвижных частей, но снаряжение… Больше четырехсот верст до передовой – это большое расстояние. А в Бицзиво без солидного конвоя не попасть, так как эти воды стережем мы, так что Того придется выложиться без остатка. Остается только вопрос – как его подстеречь. Но думаю, что тут особого труда не будет, нужно только набраться терпения.
– А нужно ли нам это?
– Не понял.
– Нужно ли нам атаковать Того, чтобы дать генеральное сражение? Выйти стенка на стенку и ломать друг друга аки медведи, чтобы в решительной баталии расставить все точки над «i»? Не думаю, что это решение правильное. К тому же вдохновленные действиями наших миноносников японцы объявили свои миноносцы «Божественным Ветром», который спасет Страну восходящего солнца от разгрома.
– Весьма поэтическое название. Это для меня не новость, я тоже, знаете ли, почитываю заграничную прессу. Только для того чтобы выйти в минную атаку, миноносцам необходимо иметь несколько слагаемых, которые по совокупности создадут предпосылки для таких действий.
– Им окажутся не нужны эти условия, или же будет достаточно иметь лишь малую часть из них.
– Но это явный разгром, – пожал плечами адмирал. – Это огромные потери при сомнительной возможности довести атаку до логического конца. Не самоубийцы же они.
– А если смертники? Культура европейцев значительно отличается от культуры азиатов, а уж японцы выделяются даже среди них. Вспомните о культе бусидо. Ну где еще существуют ритуальные самоубийства? Это не просто поэтическое название, ваше превосходительство, это смертники – люди, готовые принять смерть ради, к примеру, того, чтобы одна-единственная мина из десятков добралась до цели.
– У вас есть конкретные предложения?
– Да. Я предлагаю не давать японцам генерального сражения. У вас есть такой инструмент, как «Росичи», – используйте их именно так, как и должно. Эти миноносцы задумывались как ночные охотники, они оснащены для таких действий. Используйте легкие силы. Отряд будет способен выдвинуться в море и осуществлять сопровождение чуть не от берегов Японии: минимум две ночи у нас будет для атак конвоя.
– Но наша цель – господство на море. Будет оно – и японская армия в Маньчжурии перестанет получать подкрепления и снаряжение.
– Но ведь для этого совсем не обязательно вступать в открытый бой. Уверен, что в результате наших атак пострадают и военные корабли. Нет, не так: военные корабли – в первую очередь, ведь они будут вести охранение, и, чтобы добраться до транспортов, нужно будет миновать это охранение.

– Первая пошла.
Некляев, вооружившись секундомером, стоит на корме, руководя матросами, или, если быть более точным, юнгами, которые, прилагая усилия, начали сталкивать в воду якорную мину. Рядом движется еще один миноносец – там ждут сигнального свистка, чтобы принять эстафету в установке минного заграждения.
– Вторая товьсь!
Юнги быстро подкатывают следующую мину. Вес не детский, но тележка уверенно катится по рельсам. Один из минеров быстро проворачивает ключом какой-то болт, внутри коробочки, инородно смотрящейся на корпусе конической вестницы смерти, слышится едва различимый хруст.
Антону стоило больших усилий убедить Петра Афанасьевича поступить именно таким образом. Все просто как мычание: зачем самим рваться в атаку, когда можно устроить на пути движения конвоя минное заграждение? Конвой должен будет занимать по фронту пространство около мили – такая махина кораблей просто не способна резко изменять курс, поэтому «Росичам» ничего не будет стоить даже в дневное время выставить на пути движения японцев минное заграждение. А чтобы не захламлять международные воды таким опасным мусором, к каждой мине можно приделать дополнительный агрегат – эдакую коробочку, внутри которой находится химический взрыватель и буровая шашка. Вполне достаточно, чтобы подорвать мину, находящуюся на боевом взводе. Самоликвидатор настроен на четыре часа – остается только провернуть болт, который раздавит ампулу с кислотой, и все. Либо японец подцепит эту заразу, либо она сама о себе позаботится через назначенный срок плюс-минус пятнадцать минут.
Тесть не просто согласился с предложением Антона, но решил и перестраховаться, сообщив о своем намерении Макарову. Тот в свою очередь даже не стал заморачиваться по поводу возможной опасности нейтралам, а быстренько взял это дело на карандаш и тут же стал выяснять, как скоро на заводе смогут наклепать вот этих самых самоликвидаторов. Как оказалось, очень быстро. Науменко, разумеется, получил добро на использование минного заграждения, а к адмиралу тут же были вызваны Степанов и Иванов. Командиры минных заградителей пребывали в недоумении по поводу их вызова. Крупные постановки уже давно были закончены, мелкими занимались миноносцы, а если и привлекали «Амура» или «Енисея», то только по одному, а тут понадобились сразу два командира.
Японцев они обнаружили примерно шесть часов назад при помощи аэростата. Пилот остался под впечатлением от увиденной картины: даже с дистанции почти в пятьдесят миль, это скопление кораблей производило впечатление. Правда, его доклад примерно о сотне вымпелов не отвечал на вопрос, все ли транспорты присутствуют здесь или японцы все же направили часть судов в Гензан. Пришлось немного помудрить, прилаживая дальномер, чтобы можно было определить примерное направление движения конвоя, но наблюдатель справился, и через три часа наблюдений было определено направление движения. Теперь оставалось угадать с минированием.
Не дожидаясь темноты, используя тот факт, что даже днем эти кораблики вполне могут оставаться вне поля видимости гораздо дольше из любых существующих на сегодняшний день, «Росичи» забежали вперед и приступили к выставлению минного заграждения поперек предполагаемого курса. Работали спешно, так как нужно было убираться отсюда, пока их не обнаружил противник.
– Вторая пошла.
Мина прокатилась последний метр и со всплеском ухнула в море, тут же скрывшись из глаз, но это только временно: просто якорь-тележка погружается гораздо быстрее, чем раскручивается вал с тросом. Оно и к лучшему: будь иначе – может так случиться, что миноносец на своей же мине и подорвется. Конечно, сложно, опять же предохранитель, но кто сказал, что раз в год вилы не стреляют? Вот то-то и оно.
– …Шестнадцатая пошла. Молодцы, братцы. Господин подпоручик, все мины встали, – бросив руку к козырьку, доложил Некляев командиру, который наблюдал за работой минеров с бокового крыла ходового мостика.
– Принято. Сигнал соседу. Лево тридцать, уходим к месту сбора.
Антон прошел в рубку, где его дожидалась кружка с чаем. Любил он вот так вот попить чаек на вахте – привычка еще с той, прошлой жизни, когда он командовал сторожевиком.
На «302-м», услышав сигнал, тут же приступили к установке мин, приняв эстафету. Вроде и новый метод, но моряки освоились очень быстро – ничего общего с тем мучением, которому подвергались они еще до перехода на этот тип миноносца. Никаких подъемных кран-балок и тому подобных сложностей. Все уже готово, просто подкати мину к краю кормы – и опрокинь ее в море. Правда, приладили тут какую-то едрену-матрену: проворачиваешь болт, и как слышишь хруст – кажется, что вот-вот рванет. Нет, не рвануло. А ну ее к ляду. За борт, да побыстрее. И так шестнадцать раз: больше миноносец не берет. Опять же берешь груз якорных мин – запасные самодвижущиеся остаются на матке.
В этой операции принимало участие только шесть кораблей, три оставались с «Чукоткой», так как оставлять без охраны судно, которое является чуть не основной единицей отряда, действующего в отрыве от базы, – это глупость. Однажды Науменко уже позволил себе повести себя безрассудно, но ведь не все время будет везти. В отряде уже существовало правило: три корабля – всегда на охране базы, шесть – на задании. Изменения могли быть только в том случае, если отряд усиливался, к примеру, крейсерами, что и планировалось на завершающем этапе операции.
К постановке японцы подошли, когда уже стемнело. Антон, нервно смоля одну папиросу за другой, прохаживался по мостику. Неужели промахнулись, неужели конвой сместился настолько, что прошел мимо? Акустик докладывает о движении конвоя, и, судя по всему, первые корабли уже миновали линию. Но ничего. Ни одного взрыва. Около сотни мин – и все зря! Зазуммерил телефон.
– Акустик. Ваше благородие, есть взрыв. Ага, еще один, да какой-то долгий, может, и два сразу.
Вдалеке засверкали всполохи от стрельбы множества артиллерийских орудий. Никак по своим же миноносцам начали лупить? А может, и в белый свет как в копеечку. Обозначились множественные лучи от прожекторов: японцы хотели все же разобраться, что к чему. Было предложение от командиров выставить заграждение не перед закатом, а еще днем, – была бы возможность потом еще и в ночи устроить развлечение. Но Науменко справедливо рассудил, что если мины будут рваться ночью, то японцы подумают об атаке миноносцев, а вот если днем, в отсутствие русских кораблей как таковых, вывода только два: подводная лодка или минная постановка. Первый пункт отпадает сам собой – остается второй, а воды-то международные.
– Триста первый, докладывает «Росич», мой акустик засек двенадцать взрывов.
– Мой докладывает о десяти.
– Четыре были сдвоенные. Похоже, что затея удалась на все сто.
– Пока нет. Внимание, отряд действует согласно разработанному плану, изменений никаких. Доложить о готовности.
– «Триста второй», к выполнению задания готов.
– «Триста третий»…
То останавливаясь, давая возможность для работы акустикам, то вновь ускоряясь, шесть миноносцев вышли на опережение, после чего, построившись фронтом, начали сближаться с конвоем. Согласно распоряжению Науменко, делать это надлежало до той поры, пока не будет обнаружен первый корабль противника, после чего следовала минная атака вслепую, ориентируясь только общим направлением. Понятно, что подобная тактика малоэффективна, но зато наименее рискованна.
Конвой обнаружился довольно легко. Невозможно вести такую массу кораблей, не используя хоть какого-то освещения, иначе столкновения просто неизбежны, – вот японцы и использовали некоторые ходовые огни, по самому минимуму, но, когда сотня кораблей их использует даже в самых незначительных размерах…
Антон предлагал после того, как минная постановка сработает, и если она сработает, проскользнуть сквозь линию охранения и, ворвавшись в ордер, начать громить противника уже прицельно. Не так чтобы и много оставалось в Артуре торпед. В этой войне и в этой истории самодвижущиеся мины использовались куда как более широко, одна только ночная атака движущихся на ремонт кораблей стоила тридцати шести единиц, а ведь это были усовершенствованные. Понятно, что Макаров распорядился передать торпеды с броненосцев, но не сказать, что это решало проблему дефицита данного вооружения в полной мере. Поэтому Песчанин хотел с наибольшей эффективностью использовать основное вооружение «Росичей». Однако Петр Афанасьевич на этот раз не поддержал инициативы зятя, строго-настрого запретив вплотную приближаться к конвою.

Сказать, что адмирал Того пребывал в плохом настроении, – это не сказать ничего: он был просто в ярости. Выходя в этот поход, он был готов к столкновению с Макаровым не то чтобы к исходу первого дня пути – все же далековато от Артура, – но, памятуя о наличии в распоряжении русских новых миноносцев (боги, ведь предупреждал же его на их счет тот майор!), он все же допускал, что конвой будет обнаружен задолго до Корейского залива. Однако он даже предположить не мог, насколько страшной окажется атака этих оводов, иначе и не скажешь: размеры невелики, но жалят больно. Огромное скопление кораблей, около восьмидесяти только миноносцев, из них половина ведет охранение на внешнем периметре ордера, остальные плетутся на привязи у транспортов, – но этого, оказывается, недостаточно.
Непостижимым образом русские проникли сквозь охранение на левом фланге ордера и ворвались в скопление кораблей. Потоплены два транспорта, три миноносца. Подорваны еще один транспорт, крейсер и два миноносца. Эти бестии оказываются настолько изворотливыми, что им удается уйти без потерь. Возможно, попадания в них и были, но это не помешало им выйти из этой схватки, и вещественных доказательств тому у японцев нет. А вот собственные миноносцы подверглись обстрелу, и три из них нуждаются в ремонте – повреждены машины.
Проходит около двух часов, и, как видно, перезарядив аппараты, русские вновь возвращаются. На этот раз они не лезут в гущу японских кораблей, а, используя дальний ход своих мин, атакуют с большой дистанции. На этот раз гибнут два транспорта, крейсер и миноносец, получают повреждения один транспорт и два миноносца. Стоит ли удивляться столь большим потерям, когда ведется обстрел такого скопища судов?
Всего лишь за одну ночь русские отправили на дно один крейсер, четыре миноносца и четыре транспорта. Один крейсер и семь миноносцев Того вынужден направить в Чемульпо! Дальнейшее их нахождение в ордере значительно снизит скорость каравана, держащегося у отметки в тринадцать узлов, и при случае этот ход мог быть увеличен до семнадцати. О чем он только думал, взваливая на себя этот неподъемный груз в виде этого скопища кораблей! Такой проводки еще не было в истории: полторы сотни кораблей – это очень серьезно, ни о какой гибкости в управлении этой армадой не могло быть и речи, она могла только идти заданным курсом, не отворачивая ни вправо, ни влево.

Все было так же, как и вчера. А зачем изобретать велосипед, если японцы не могут ничего противопоставить? Огромная масса кораблей, связь, находящаяся в зачаточном состоянии и не способная обеспечить координации такого скопления, да к тому же и есть эта связь далеко не на каждом борту. Выставили минное заграждение – и отбежали в сторонку. Только на этот раз «Росичей» было девять. Все ночные охотники приняли участие в новой атаке, а охрану матки перепоручили крейсерам, выдвинувшимся на усиление. Для охраны плавбазы и при случае оказания поддержки миноносцам Макаров выделил самые быстроходные корабли – «Аскольд», «Богатырь», «Новик» и «Боярин». Остальные крейсеры выдвинулись в неизвестном направлении, сопровождая минные заградители.
На этот раз японцы не больно-то усердствовали в плане обстрела несуществующих русских кораблей. То ли они догадались, что имеет место минная постановка, но это вряд ли, – ведь орудийная стрельба была. То ли вчерашней ночью от орудийного обстрела пострадало слишком много своих же кораблей и капитанам вставили пистон. Однако им и от мин досталось с избытком. Еще бы – акустики засекли десять взрывов. Конечно, послабее, чем вчера, но тоже не сахар. Якорные мины – вообще-то оружие обороны, и в таком статусе они играют больше психологическую роль. Правда, утверждение спорное – больно уж большие потери в этой войне приходятся именно на минные постановки. Если показатель в десять – двенадцать процентов для обороны просто запредельный показатель, то что говорить о таковых в наступательном бою, а именно он-то сейчас и имел место быть. Одним словом, задумка с минной постановкой себя оправдала целиком и полностью.
Судя по докладу акустика, противник уже в трех милях, но ни Антон, ни сигнальщики ничего не наблюдают. Не видно и в ночную оптику. Вероятно, Того решил рискнуть и приказал погасить все огни. Где-то его понять можно: произойдет столкновение или нет – это еще вопрос, а вот русским для ориентирования самое оно. Наконец проследовал доклад сигнальщика. Есть контакт. На этот раз Науменко принял решение не бить по площадям – «Росичи» были отпущены на вольную охоту, вот только им крепко-накрепко запрещалось лезть в глубь ордера, работая только с краю.
Держа скорость не выше двенадцати узлов, Антон стал приближаться к японцам, которых пока мог различить только акустик. На море начиналось волнение, но он не переживал по данному поводу – пусть переживают комендоры японцев, ведь это для них качка будет помехой, а вот минам от нее больших проблем быть не должно, оставалось только точно навести своих «рыбок» и запустить.
Противник все ближе, но сигнальщик все еще никак не обнаружит противника. Да-а, видимость значительно сократилась. Что уж говорить – если вдруг начнется дождь, вообще придется воевать на ощупь. Вот не хотелось бы этого. Сейчас у них есть преимущество. Они слышат японские корабли и точно знают, в какой стороне их искать. У них имеется оптика, специально разработанная для ночных условий, но это не ночной прибор, не тепловизор – это простая оптика, разве только с большими линзами, призванными собирать как можно больше света из тех крох, что имеются ночью. А начнись дождь или упади туман – все, они будут такими же слепыми, как и японцы.
– Ваш бродь, наблюдаю противника. – Ага, это сигнальщик, вот же нахватались у морских волков – раньше все чин-чином, «ваше благородие», а теперь – «ваш бродь», нате и распишитесь. Ладно, чего уж.
– А ну-ка, братец, в сторонку.
Антон сам приник к окулярам. Сказать, что видно отчетливо, никак нельзя, на эдаком темном, едва не черном фоне видны очертания теней, несколько выделяющихся из общей картины. Судя по хищным контурам, военные корабли, да и быть иначе не может, а вот размеры говорят скорее о том, что он наблюдает миноносец. Так, этой радости нам не надо. Песчанин поворачивает прибор, выискивая цель посолиднее, – пусть хоть авизо, но только не такая мелочь. Хотя в свете новых событий эти кораблики – это тоже цель весьма достойная. Ага, вот то, что нужно, и, судя по очертаниям, ну никак не авизо. Нет, точно, на броненосный крейсер сильно смахивает. Вот его-то, красавчика, и будем работать. Так, судя по шкале, дистанция порядка полутора миль.
– На дальномере, цель по пеленгу тридцать шесть, крейсер.
– Цели не наблюдаю.
Да чтоб тебе. Все так, оптика на дальномере – куда ей до этой. Ну да ладно, один черт нужно приближаться. Господи, только бы другие не всполошили этот курятник раньше времени. А может, увеличить ход? Ну конечно, японцы же дураки. Вторую ночь над ними кружим, а они, идиоты такие, ни разу не пялятся в море во все глаза и конечно же бурунов не заметят. Не-э-эт, тут надо тишком-бочком, а вот если уже поднимется буча – тогда да, выжимая из машин все возможное.
– Цель наблюдаю, крейсер типа «Асама», дистанция двадцать два кабельтовых.
– Принял.
Антон уже продолжительное время наблюдает за кораблем, вот теперь и на дальномере он обозначился. Положение сейчас у «Росича» выгодное, ничего не скажешь, достаточно только грамотно взять упреждение – а там и мины можно использовать практически с максимальной дистанции, противник сам наедет на них. Вот как быть со скоростью? Эх, нет радаров. Нужно будет Сереже попенять – пусть к Первой мировой хоть какой-то прототип разработает. Или на этих гидрофонистов наехать, чтобы доводили свою малышку до ума, – акустики тоже вполне могут определять скорость.
– Николай Николаевич, готовим минную атаку, четырьмя минами. – Нет, ну как тут работать, если приходится наугад выпускать сразу все мины? Другое дело при наличии всех показателей – рассчитал и выпустил столько, сколько нужно. Вот для этого крейсера достаточно двух мин, но нет, придется разряжать аппараты. Это полемика. Итак, скорость каравана они поддерживают порядка двенадцати-тринадцати узлов, будем исходить из этих данных.
– Аппараты готовы, – слышится голос Некляева.
Ну, Господи, спаси и помилуй.
– Первый пошел. – Хлопок, шелест двинувшейся по трубе мины, дрожь корпуса, всплеск, раздающаяся в стороны вода – и вот светлая нитка, видимая, несмотря на волнение моря, устремляется прямо по курсу к своей цели.
– Второй пошел. – Антон четко отслеживает интервалы по секундомеру.
Разрядив аппараты, «Росич» отворачивает в сторону и начинает отходить, держа прежний ход: незачем обнаруживать себя раньше времени. Не тут-то было. Тишину ночи разрывает взрыв, раздавшийся в стороне, – по времени он никак не мог быть от торпед, пущенных ими. Впрочем, разницы никакой. Сейчас начнется.
В ночи тут же обозначились огни множества прожекторов, и с каждой секундой их становилось все больше и больше. Не имея возможности что-либо рассмотреть в этой темени, японцы решили использовать прожекторы, только горели они лишь на миноносцах – все остальные корабли продолжали утопать в ночи. А вот теперь уже не до политесов: ноги бы унести. То ли Того предвидел нападение именно с этого курса, то ли миноносцев и впрямь тут собралось аномально много, но количество прожекторов, что сейчас работало, ну никак не внушало оптимизма.
– Машина, полный вперед!
Антон почувствовал, как палуба вздрогнула, качнулась и начала слегка крениться, причем угол увеличивался по мере того, как кораблик набирал ход. Не прошло и минуты, а «Росич» уже несся по волнам, присев на корму и набрав скорость тридцать три узла: развить полный ход не давала разгулявшаяся волна.
Хорошо бы сейчас перезарядить минные аппараты и вернуться, но, с одной стороны, запасные мины остались на «Чукотке» – иначе с якорными минами не выйти, к тому же там последний комплект, больше мин не было, еще какое-то количество имелось в Порт-Артуре, но они еще не были переделаны. Похоже, Макарову придется-таки снимать минное вооружение с крейсеров – уж мины, во всяком случае, точно, иначе миноносцы лишатся основного своего оружия. Да и не перегрузить их на миноносцы так быстро – дай бог, если к рассвету управятся. С другой, японцы сейчас гудят, как растревоженный улей, и вряд ли быстро угомонятся. На месте Того Антону уже было бы вполне достаточно понятно, что потеряться от русских истребителей не получится, а потому он отдал бы приказ миноносцам вести постоянный поиск с помощью прожекторов.

Быдхш-ш-ш… Водяной столб взметается прямо по курсу, а в следующее мгновение, разметав его по сторонам, в него влетает «Росич».
Кто бы сомневался – Того, оказывается, не только имеет голову, он ею еще и думает, а вот они, похоже, оказались уж слишком самоуверенными. Ведь это как дважды два. Маломерные суда с весьма специфическим топливом, которого днем с огнем не найдешь в других портах – ну, может, что и найдется, но уж в количестве весьма скромном, это точно, – ходят-бродят в море-океяне и в ус не дуют. А тут еще вспомнить бурную молодость Степана Осиповича… Все верно: ищите – и обрящете. Вот японцы и искали, а как результат – нашли. Вопрос, как разведчиков умудрились проворонить русские, но факт остается фактом.
Рассвет ознаменовался знаменитой картиной «Не ждали». Отряд кораблей противника, а если быть точным, то чего уж – эскадра – проступил в утренней дымке не сказать чтобы и далеко. Нет, до открытия огня было еще рановато, но вот еще немного – и в самый раз. «Чукотка» способна развить не более двадцати узлов, а против русских выступали броненосный крейсер – не иначе как «Ивате» способный дать почти двадцать два узла, – три легких крейсера, тоже вполне себе способные держать подобный ход, да плюс авизо, похоже, «Тацуте», – этот чуть помедленнее, но только на узел, не больше. По большому счету перевес был на стороне Реценштейна: наличие броненосного крейсера не больно-то помогало японцам, если учитывать гуляющую по водной глади волну. Мореходность русских крейсеров будет получше, а стало быть, и стрельба должна удаваться порезультативней. Но только наличие в сопровождении японских крейсеров около тридцати вымпелов миноносцев резко склоняло чашу весов в сторону противника.
Однако, как говорится, считать противника будем потом, сейчас нужно драться. Крейсеры сцепились друг с другом, двигаясь в кильватерном строе. «Чукотка» держалась за линией крейсеров, «Росичи» отбежали вперед, ведя прикрытие крейсеров с носовых курсов: наиболее предпочтительное направление для минной атаки – случись японцам атаковать с тылу, там должны были вступить в дело «Новик» и «Боярин». Правда, тогда «Аскольд» и «Богатырь» оставались вдвоем против четверых, авизо сразу стал обходить по дуге, стремясь сместиться к матке, но тут уж ничего не поделаешь.
Все произошло ожидаемо. Миноносцы поменьше тоннажем отбежали вперед, начав склоняться влево, и по всему выходило, готовили минную атаку. Истребители, имея больший ход, начали подбираться с кормы. Два равных отряда по пятнадцать вымпелов. «Росичи» выдвинулись навстречу первым. Легкие крейсеры пока все еще держались в строю, но по всему выходило, что и им скоро предстоит заняться угрозой с тыла, – уж больно все синхронно получалось у японцев. Не для этого готовились новые миноносцы, их стихия – ночная охота, но, как говорится, на случай силой ломать силушку они тоже были готовы.
– Дистанция семнадцать кабельтовых!
Сашка быстро вводит поправки в прицел. Выстрел! Опять перелет. Да чтоб тебе!
– Четырнадцать кабельтовых.
Дядька Федор, прильнув ухом к телефонной трубке, выкрикивает данные, передаваемые с мостика их грузином, но, как видно, у сына Кавказа сегодня не ладится со стрельбой, или всему виной то, что данные меняются со скоростью взбесившейся лошади, опять же волна, из-за которой «Росич» то и дело ухает вниз или взмывает в воздух. Выстрел! Недолет. Да что ты будешь делать! Тут ведь не только данные, тут надо, чтобы все срослось одно к одному, – и волна, и дистанция, и выверенный прицел. Да пошли вы все, сделаю по-своему. Следующей команды Сашка уже не слышит. Краем сознания он еще улавливает, как унтер, матерясь почище портовых грузчиков – а впрочем, куда им до него, – требует, чтобы он стрелял, данные устаревают, не успев поступить, а этот… медлит, словно окаменел.
Каска вновь немного съехала, и ее край упирается в резиновый наглазник. Снять бы, да нельзя, и дело вовсе не в том, что старик заругает, просто Вахрушев уже успел оценить полезность этого горшка на голове. Когда они ночью атаковали японские броненосцы, один из осколков пробил сталь и застрял в ней. Сам Сашка тогда чуть сознание не потерял – потом еще долго гудело в голове, но даже царапины не получил. Не будь этого шелома, не быть ему живым. Моряки с других «Росичей» смеялись над их командой, и поначалу они комплексовали по поводу этой защиты, но после того случая все дружно послали стариков по известному адресу и со всей серьезностью относились к ношению неудобного новшества. В конце концов, на этих кораблях столько всего нового, что еще одна новинка ничего не меняет, а вот жизнь вполне может сохранить.
Сашка ведет миноносец в панораме, основываясь не на данных, переданных Чехрадзе, а на своих ощущениях. Как-то он поинтересовался – отчего его сразу определили в наводчики, да еще и в основной состав, – ему разъяснили, что обычно тот, кто хорошо рисует, бывает отменным стрелком, а рисовал Вахрушев хорошо, о том говорили многие. Это он видел и сам, любуясь своими же рисунками. Унтер уже разъярился настолько, что вот-вот врежет.
– Да помолчи ты, дядька Федор! На приборке орать будешь!
Панорама словно зависла в каком-то равновесии. Вот сейчас. Выстрел! Есть!!! В ходовой мостик! Миноносец начинает заваливаться в левом повороте. Бог весть что там случилось, может, в этот момент он применял какой маневр, русские их тоже обстреливают, так что они заваливают разные повороты, сбивая пристрелку. Не суть важно.
– Ура-а!!!
– Молодец, юнга! Вернемся – коробку конфет куплю! И наряд получишь, паршивец! Чего разорались! Заряжай! Раскудрить твою в качель!
Все, больше никого не слушать. Вот другой миноносец. Выстрел! Снаряд ложится на палубу по левому борту, расчет орудия сносит, словно стеклянные шарики во время игры. Сквозь какофонию разгоревшейся битвы он слышит, как затвор сытно лязгнул, приняв очередной заряд, орудие легонько так вздрогнуло, но Сашка чувствовал его отчетливо, он сейчас с ним представлял словно одно существо. Выстрел! Ага, не нравится?! Получивший очередной снаряд миноносец слегка рыскнул по курсу. Выстрел! Нет, ну что ты скажешь, опять попал. На этот раз Сашкин гостинец разорвался над самой кромкой воды, ударив в левую скулу. Пробоина. Как есть пробоина – если бы в воду, то фонтан был бы побольше, а так точно в скулу.
Отборная смачная брань на грузинском оглашает весь мостик, на мгновение перекрыв шум боя. Нет, Антон не выучил грузинского языка – незачем: Чехрадзе прекрасно владеет русским – с характерным акцентом, не без того, но говорит свободно. А чем это еще может быть в подобной ситуации, не Шота же Руставели он цитирует!.. Времени для этого нет, но вот любопытно – и все тут, тем более что четыре попадания в ряд – это не баран чихнул.
– Что случилось, Георгий Ираклиевич? – Антон бросает любопытный взгляд на артиллерийского офицера.
– Я здесь кто, я здесь зачем, если мои команды никому не нужны?! Панкратыч вон и трубку бросил – там Вахрушев куражится как хочет. Но молодец! Видели, как он бьет?!
– Так радуйтесь. Значит, вы хороший учитель.
– А я и радуюсь. Куплю ему коробку шоколадных конфет. Самых дорогих. Нет, я его лучше накормлю настоящим грузинским шашлыком с ткемали. Настоящий шашлык делают…
Все, Чехрадзе понесло. Вот интересно, а ничего, что тут вообще-то бой, и о преимуществах грузинской кухни сейчас рассуждать немного не ко времени? Георгий Ираклиевич исключительно готовил – он вообще утверждал, что самые лучшие повара – мужчины. Антон любил послушать эти рассуждения, когда они сидели за бокалом сухого вина, поглощая закуски, любовно приготовленные сыном гор. Но только не сейчас. Это ему практически нечем заниматься, а Песчанину нужно вести кораблик, да так, чтобы у них еще была возможность поговорить на эту тему.
Вновь рявкает орудие – и опять попадание. Ай да Вахрушев! В это невозможно поверить: пятое попадание вряд. Да, скорострельность упала на порядок, а вот эффективность… Прямо снайпер. Время от времени, когда «Росич» рыскает в сторону, у кормового орудия также получается посылать гостинцы противнику, но это больше для количества и чтобы подействовать на нервы. Ни о какой точности и речи быть не может – слишком уж мало времени для выверенного выстрела и качка никуда не делась.

Мидзуно пригнулся, словно жокей в седле на скачках, стоит у штурвала, лично ведя свой миноносец в этой атаке, выписывая зигзаги, чтобы сбить прицел у русских орудий. Вода взметается водяными столбами от разрывов. Странно – он не слышал, чтобы русские снаряды детонировали от удара о воду. Хорошо, хоть это не шестидюймовые, а только мелкие орудия с миноносцев, которые сейчас несутся им навстречу. Для противоминной артиллерии крейсеров пока еще далековато. Да и не применить им свои орудия на таком углу атаки – вот разве идущий головным «Аскольд», он вроде вполне может использовать свои три носовых шестидюймовки… Но нет, не станет он отвлекаться от японских крейсеров, у них и без того преимущество. Ну и хвала богам, сейчас залп из сегментных снарядов совсем не нужен. Количество выстрелов значительно увеличивается. Выходит, мелкая артиллерия крейсеров начала свою работу, да только теперь большинство этих смертельных гостинцев не взрывается, а просто падает в воду.
Мидзуно год как командовал миноносцем «41-м», ему довелось уже поучаствовать в боях. Не сказать, что за это время у него получилось отличиться: ни одна мина, выпущенная им, не достигла своей цели, ни один снаряд не попал во вражеский корабль, правда, и они не получили пока ни одного попадания, но опыт у него и его людей все же был. В основном они занимались только охраной транспортов и места высадки в Бицзиво, но успели сжиться со своим корабликом и научиться его чувствовать, что порой является залогом успеха.
Три недели назад их вдруг отозвали в Сасебо, и там всех командиров вызвал к себе сам командующий объединенным флотом. Он поведал о той роли, которую возлагал на миноносцы, и заявил, что в предстоящем деле будут участвовать только добровольцы, а потому тот, кто не готов пожертвовать своей жизнью, ибо выжить шансы были весьма малы, может написать рапорт о переводе. Никто не пожелал уходить со своих кораблей. Мидзуно был горд тем, что все члены экипажа «41-го» остались на борту ставшего родным корабля. И вот они устремились в атаку.
Впереди идут миноносцы первого класса водоизмещением в сто пятьдесят тонн – эти уже имеют названия, не то что малышня, плетущаяся следом. У них преимущество в ходе почти на три узла, а потому они идут первыми, как более устойчивые. Мидзуно плохо видно из-за дыма, но из того, что он видит, можно представить, насколько сейчас достается первой волне. Нахождение в ней можно сравнить только со смертельным приговором: русские снаряды падают очень густо; мало того – по паре носовых орудий с «Аскольда» и «Богатыря» посылают-таки сегментные снаряды, и крупная шрапнель накрывает первую группу миноносцев. Вот в чем причина: русские отворачивают вдруг и начинают уходить от японских крейсеров. Концевые легкие крейсеры наскочили на миноносцы, заходящие сзади, передовая группа оказывается под накрытием сегментных снарядов русских шестидюймовок и противоминной артиллерии. А вот и русские миноносцы.
Незадолго перед выходом Мидзуно имел беседу с командиром миноносца «Кари» старшим лейтенантом Кавая. Тот заявил, что не имеет никакой надежды добраться до русских кораблей: как бы ни развивались события, им предстоит идти в первом эшелоне и принять на себя всю полноту удара русских. Но он и его люди постараются сделать все от них зависящее, чтобы такая возможность была у тех, кто пойдет следом. На миноносцах имелось новшество – дымовые шашки, первыми до этого додумались русские, но японские химики в кротчайшие сроки сумели разработать нечто подобное. Дым, правда, был пожиже, чем у русских, и держать его слишком долго не получалось, заряды прогорали за пару минут, и приходилось их менять, но это куда лучше, чем ничего. И вот когда крейсеры развернулись, чтобы взять в огонь миноносцы микадо, японские моряки пустили дым, прикрывая своих товарищей.
Когда Мидзуно говорил с тем офицером, то к его горлу подступил невольный комок. Вот настоящий самурай. Он знает, что погибнет еще до того, как сможет дотянуться до противника, но все же готов идти до конца, чтобы дать такую возможность своим товарищам. Тогда-то командир «41-го» решил, что как бы ни развивались дальнейшие события, он пойдет до конца. Сейчас в носу миноносца, в подводной части, были складированы три боевых заряда, которые непременно взорвутся при таранном ударе в другой корабль. Вся команда знала, что она не имеет даже шанса выжить, так как их командир решил, выйдя на дистанцию выстрела, пустить мины, а затем идти на таран. Попадут или нет – в прошлом три мины, выпущенные по русским кораблям, прошли мимо, – уж сам кораблик не промажет. Только бы иметь возможность добраться до вражеского борта. Совсем не обязателен сильный удар – достаточно просто коснуться, взрыватель, расположенный в подводной части, вполне справится со своей задачей. Весь экипаж дружно поддержал своего командира, ни один не дрогнул и не выказал сомнений. Мидзуно был горд, что командует этими людьми.
Русские миноносцы выскочили из дыма совсем неожиданно – в просветах дымовой завесы время от времени маячили их силуэты, но все равно их появление было несколько внезапным. Вот это скорость! Его двадцатишестиузловой миноносец значительно уступал им. Комендоры бортовых орудий едва успели сделать по одному выстрелу, когда те вихрем пронеслись мимо, высоко задрав нос. Но как ни быстро это произошло, Мидзуно все же рассмотрел, что снаряд сорокасемимиллиметровой пушки достиг цели, впившись в надстройку. Это было первое попадание, которого добились его комендоры, но никакого ликования: люди просто делают свою работу. Заряжающий быстро загнал в казенник другой патрон, а наводчик продолжал деловито выцеливать пронесшегося мимо, но все еще находящегося в секторе обстрела противника. Выстрел! Это кормовое, снаряд падает рядом с русским, но рядом – это не попадание. Выстрел! Это опять бьет орудие по левому борту. Молодец! Вновь попадание, и не имеет значения, что расстояние не столь уж и велико, – раньше тоже случалось биться, сошедшись на пистолетный выстрел, только результативностью они похвастать не могли. Командир миноносца воспринял это как доброе предзнаменование и вновь пустил кораблик влево. Всплеск от снаряда в том месте, где должен был находиться маленький и юркий кораблик английской постройки, рассекающий воды под японским флагом. Пронесшийся мимо миноносец стреляет из кормового орудия – калибр посерьезнее, чем у них, но, несмотря на небольшое расстояние, комендор русских мажет: снаряд с противным посвистывающим шуршанием проходит буквально над головой старшего лейтенанта и разрывается в воде по курсу миноносца. Уверенность в удаче только окрепла, и у Мидзуно словно крылья выросли за спиной.

Они уже ворвались в порядки японских миноносцев и пронеслись мимо второй волны, когда получили два попадания. Вреда особого нет, как нет и раненых, но это только пока. Эти гостинцы японских комендоров говорят о том, что теперь начинается смертельная карусель, когда до противника можно буквально дотянуться рукой.
«Росич» начал сбрасывать ход и разворачиваться. Все, дальше нельзя, да и не имеет смысла. Можно, конечно, выйти в атаку на крейсеры, вот только это прямое самоубийство – им не добраться до японцев, даже используя дальнеходные мины. Сейчас крейсеры находятся во вполне удобной позиции – хорошо, хоть не могут применять сегментных снарядов: уж больно русские и японские миноносцы находятся близко. А нужно сделать так, чтобы вообще не могли стрелять. Кораблик разворачивается буквально на пятачке и устремляется вперед в стремлении догнать японцев и смешаться с ними.
Первая волна осталась позади, ею займется противоминная артиллерия броненосцев: «Росичам» предстояло заняться второй, в которую вошли корабли, обладающие меньшим ходом. «Росич» сосредоточивает огонь на том самом миноносце, что пронесся мимо него. Тот успел отдалиться, но русский довольно быстро его нагоняет. Антон старается держать курс так, чтобы иметь возможность использовать и кормовое орудие. Там, конечно, не Вахрушев, но и расстояние так себе, а потому уже третий выстрел попадает в цель, а до того три попадания с носового. Но все это ерунда, так как до сих пор не удалось повредить сердца миноносца и тот продолжает выжимать из своих машин прежнюю скорость.
По «Росичу» бьют сразу несколько миноносцев. Бьют прицельно, с небольшой дистанции, и добиваются попаданий, несмотря на его маневры. На палубе есть уже и раненые, и двое парнишек лежат бездвижными, судя по тому, что бросившиеся к ним ребята оставили их и занялись другими: этим помощь уже не требуется. Вот и первые потери, которые должны лечь грузом на его плечи. А сколько их еще будет! Не имеет значения, что в оставленном им времени эти ребята достигли призывного возраста и их сверстники вполне прошли и афганскую, и чеченскую войны, – здесь они допризывники, и их не должно было быть на этой войне: под огнем они оказались его волей. Но это потом, все потом, а сейчас главное – чтобы все то, ради чего он положил столько трудов, не пошло прахом. Для этого нужно совсем немного: хорошо сделать свою работу.
Очередной взрыв – на этот раз рвануло у кормового орудия. Чехрадзе, выдав очередную тираду на грузинском, сорвался с места и вскоре занял место наводчика. Уже через несколько секунд после этого орудие рявкает, а на японском миноносце вновь сверкает разрыв от очередного попадания. Все же Георгий хороший артиллерист. Да что же это такое, заговоренный он, что ли? На палубе уже никого не видно – либо выбросило за борт, либо лежат, никем не прибранные убитые или раненые – и не поймешь, но кораблик рвется вперед, словно и не получал нескольких попаданий. Только маячит пригнувшийся у штурвала рулевой.
Вдруг Антон почувствовал, что в поведении его корабля что-то изменилось. Его словно кто-то схватил за корму и не пускал вперед, хотя мерная вибрация под ногами говорила о том, что машины исправны. Японец начал отдаляться.
– Машина! Что случилось?!
– Заклинило средний вал, – слышится в телефоне взволнованный голос механика. Понятно, теперь средний винт будет как плавучий якорь тормозить движение. Исправить подобную поломку в боевых условиях нечего и мечтать.
– Обе турбины полный вперед!
– Принял.
Кораблик натужно начинает вновь ускоряться: врешь, не уйдешь. И тут на палубу падает шестидюймовый японский фугас. Резкая потеря хода привела к увеличению разрыва между русскими и японцами, а потому комендоры крейсеров противника поспешили использовать данное обстоятельство, дав залп и сразу взяв его под накрытие.
Корабль Антона был вторым, кого японцам удалось-таки накрыть. У носового орудия практически не осталось обслуги: старого унтера нигде не видно, только наводчик приник к прицелу, произвел выстрел, подождал чего-то, затем, гневно крича, развернулся и замер, потрясенный представшей картиной.
Из внутренних помещений «Росича» повалил густой обжигающий пар, даже сквозь какофонию боя и стальные переборки слышно, как кричат ошпаренные люди. От этих отчаянных, полных боли и страданий криков кровь в жилах буквально стынет. То, что сейчас творится в стальной утробе, иначе как адом не назовешь. Антон хватает трубку:
– Машина! Что случилось?!
– Главный паропровод порвало, Антон Сергеевич, половину людей ошпарило!
– Сколько потребуется времени?
– Минимум минут десять – думаю, успеем сделать обводку.
– Действуйте. Второй плутонг, Чехрадзе. Георгий, займись артиллерией, у носового нет обслуги, только наводчик.
На боковой площадке замер юнга у пулемета – расстояние вполне позволяет задействовать спарку, – и он лупит длинными злыми очередями, стараясь достать находящихся на палубе ближайшего миноносца, и сказать, что у него ничего не получается, нельзя: бортовое орудие замолкает. Пулеметный огонь отгоняет прислугу от пушки. Вот только сам миноносец уходит вперед, оставляя за кормой раненый русский корабль. Черт!
– Палкин, оставь пулемет! Разыщи Некляева, если жив. Если нет – минного унтера: пусть готовят минную атаку! Быстро! – Торпеды имеют максимальную скорость в сорок узлов, эти миноносцы – вряд ли выше двадцати шести, так что убежать у него не получится. Только бы успеть.
– Есть!
Вскоре Антон замечает, как вокруг минных аппаратов начинают суетиться два юнги и Некляев, рука которого висит плетью, а с пальцев стекает тоненькая алая струйка. Ему бы перевязку сделать, но нельзя: еще немного – и будет поздно. Первого японца они упустили, но второй, по которому садил пулеметчик, вот-вот окажется в зоне поражения торпедами. Хода нет, поэтому шанс только один. В том, что им не удастся отремонтироваться и сдвинуться с места, Антон не сомневается: как только крейсерский калибр перезарядится, а произойдет это очень скоро, их добьют. Может, и не станут отвлекаться на такую мелкоту, но это сомнительно: уж больно сильно им успели насолить «Росичи», чтобы вот так просто оставить кораблик, представляющий собой отличную мишень.
Антон приник к прицелу, прижимая к уху телефонную трубку: на другом конце ждет команды Некляев. Вот в оптике появляется нос быстро удаляющегося под углом миноносца. Пора.
– Давай! – «Росич» вздрагивает трижды – четвертую мину выпустить не удается: что-то неладное с аппаратом. – Николай Николаевич, срочно перевяжись.
– Есть.
Парнишка склоняется над своим начальником и быстро накладывает жгут. Молодец, не теряется, действует как заведенный – это видно по его угловатым порывистым движениям, но все делает верно: множество тренировок не проходят даром. Разрывает зубами индивидуальный пакет и накладывает повязку.
К носовому орудию уже подносят снаряды, Чехрадзе налаживает работу, задействовав и одного из минеров. Антон хватает телефон и видит, как на зуммер реагирует артиллерийский офицер, поднимая трубку телефона. Надо же, связь работает – все же помогли бронированные каналы, по которым проложены провода.
– Георгий, огонь по отставшему миноносцу слева! – Они сейчас «Росичу» не угрожают, но они представляют опасность для отбивающихся кораблей Реценштейна. Стрелять по японским крейсерам… даже не смешно: не тот калибр.
– Понял!
Носовое орудие доворачивается, и наводчик берет на прицел ближайший из миноносцев. Взрыв! Есть! Одна из мин догнала-таки уходящий миноносец, угодив ему в левый борт. Попала удачно, так как тот сразу же начал заваливаться на левый борт, выписывая циркуляцию. Все, этому нипочем не дойти до своей цели, даже если не потонет. Выстрел! Ну слава богу, а то можно подумать, что эти камикадзе прямо неуязвимы. Посланный Вахрушевым снаряд попадает в котел, а потому взрыв выходит двойным, так как взрывается и котел, куда приходит русский снаряд. Японец тут же окутывается непрозрачным белым облаком. Все, этому конец: сквозь развороченную обшивку вовнутрь устремилась вода, осталось ему недолго.
А затем вокруг начали падать снаряды – не прошло и минуты, как «Росич» получил два попадания. Последнее, что увидел Антон, – это полыхнувшую перед глазами ослепительную вспышку. Безвольное тело подбросило вверх, а затем приложило о стальную палубу. Звонко ударилась каска, но он уже ничего не чувствовал и не слышал, провалившись в непроглядную тьму.

Он рвался вперед. Несмотря ни на что, он продолжал атаку. Этот проклятый русский влепил в его миноносец несколько снарядов, на палубе не осталось никого, кто мог бы держаться на ногах, а на самом Мидзуно ни царапины. Предки сегодня его хранят, так как у него иное предназначение, – в этом он теперь был уверен после всего случившегося. Еще больше он уверился в этом, когда вокруг начали сыпаться русские снаряды, которые никак не могли попасть в неуязвимый кораблик. Русские корабли все ближе и ближе. Еще немного…
– Аги, поднимись на борт и захвати с собой кого-нибудь. Пошевеливайся!
Прокричав это механику в переговорную трубу, командир вновь бросил свой миноносец в сторону: опять русские снаряды вспарывают воду, не в состоянии попасть в него, хотя расстояние уже не превышает шести кабельтовых. Будь у них исправна вся артиллерия – дело было бы дрянь, но в ходе артиллерийской дуэли русские потеряли часть орудий, развернуться неизбитым бортом у них никак не получалось, так как в этом случае они подставляли под удар транспорт. Опять же на руку миноносникам была и волна, мешающая комендорам вести прицельный огонь. Отсчет пошел на секунды. А вот и механик с матросами из машинной команды. Вовремя.
– Аги, давай к штурвалу. Веди корабль вот так, под углом.
– Понял.
Все, больше времени нет, дистанция уже позволяет использовать мины. Да, для себя он решил, что будет таранить русских, но если есть возможность запустить дополнительные подарки, то следует это сделать. Тем более что их-то русской артиллерии не остановить, что вполне возможно с его кораблем. Уклониться – да, но не остановить.
При помощи двух матросов он разворачивает аппарат, прицеливается и выпускает первую мину. Бегом ко второму – взгляд на матросов, сосредоточены, глаза горят огнем: вот ради чего они рвались и выжимали все возможное из машины, вот ради этого они поставили на кон свои жизни. Вновь русский в прицеле, аппарат вздрагивает, раздается хлопок, длинное сигарообразное тело вываливается из трубы, падает в воду, взметнув снопы брызг, и устремляется вперед. К третьему аппарату. Но здесь его ожидает разочарование – даже беглого осмотра достаточно, чтобы понять, русский снаряд вывел аппарат из строя.
Обидно, но, с другой стороны, уже удача то, что удалось достаточно приблизиться и выпустить две мины. Первая волна полегла полностью, так и не сумев провести атаки, но своими дымами они прикрыли вторую. Мидзуно видит, что не только его миноносец сумел пробиться сквозь губительный огонь русских.
– Аги, давай к машине. Выжми все, что только возможно, перекрывай клапаны – нам терять нечего, идем на таран.
– Банзай!
– Банзай! – вторят моряки, а затем все скрываются в утробе корабля.
Конечно, хочется принять смерть, видя голубое небо, наблюдая, как враг становится все ближе и ближе, а не будучи окруженным металлом, в помещении, освещаемом только мертвым светом лампочек. Но каждый должен делать свое дело, чтобы они все вместе могли выполнить предначертанное.
Мидзуно, вцепившись в штурвал, яростно молился. Никогда еще его молитвы не были столь горячи. Он не просил богиню Аматерасу, чтобы она хранила его или его близких, он не просил благословения для детей, которые должны были остаться сиротами, он не просил ее дать сил его жене, которой в одиночку предстояло вырастить сына и дочь. Он молил только о том, чтобы пущенные им мины нашли свою цель, а его миноносец не потонул раньше времени.
Но, как видно, богиня уже исчерпала свои возможности, помогая и оберегая миноносец и его командира. На крейсере противника заметили опасность от пущенных мин, и корабль лег в развороте, пропуская смертоносные снаряды мимо себя. Так уж вышло, что, уворачиваясь, они легли курсом на израненный миноносец и, понятно, не собирались спускать ему этой выходки.
Мидзуно и не пытался уйти. Мало того – как только он осознал, что «41-й» вот-вот может избежать выставленного, словно жало, тарана русского корабля, он подал команду механику застопорить ход. Русский крейсер буквально разрубил миноносец надвое, командир миноносца погиб практически мгновенно, остававшаяся еще в живых машинная команда сгинула одновременно с ним от взрыва котлов. Но имей они возможность взглянуть на происходящее со стороны, то, несомненно, возрадовались бы представшей картине.
Оторванную носовую часть развернуло и протащило какое-то расстояние вдоль борта, она уже стремительно погружалась в морскую глубь, когда сработал-таки детонатор! И мощный взрыв потряс крейсер. Взрыв произошел не просто ниже ватерлинии, а на стыке двух больших отсеков, так что «Боярин» ушел на дно с незначительным отрывом от своей жертвы.
Звонарев наблюдал за втягивающимся на рейд отрядом с нескрываемой горечью. В строю недоставало «Боярина» – похоже, старуха взяла-таки свою дань, остальные корабли, включая и миноносцы, были сильно избиты. Совершенно непострадавшей выглядела «Чукотка», ну да оно и понятно: участие в боевых действиях – не ее епархия.
Он и раньше видел, что среди «Росичей» не хватает одного вымпела, разобрать какого – именно не выходило: больно они были похожи, а многие в просто плачевном состоянии, – но старался не заострять на этом внимания. Антон, как-никак, катерник и любому из здешних даст сто очков вперед, к тому же такого опыта вождения, как у него, и такого сплаванного экипажа в отряде не было – да что там в отряде, в обоих противоборствующих флотах! Но вот корабли втянулись на внутренний рейд, и Сергей, не веря своим глазам, искал и никак не мог найти «Росича». Может, все же отправили в разведку или еще куда? Спокойно, для паники нет причин.
Так уж вышло, что на фронте в настоящий момент было затишье, и Звонарев находился в Артуре вместе с бронепоездом. Фронт стабилизировался и замер в некоем равновесии: японцы никак не могли преодолеть рубежей на тафаншинских высотах, а русские не желали им их уступать. Более того – время от времени там разгорались жаркие артиллерийские баталии или перестрелки пехоты, между окопами противоборствующих сторон расстояние доходило уже до трехсот, а порой двухсот метров. Ближе противнику подобраться не давали, а с другой стороны, ближе – это уже только врукопашную. За прошедшее время сильно поднаторели в своем деле минометчики, у которых появилась большая практика в обстреле, поэтому передовые окопы японцев если и были заняты, то только наблюдателями, как, впрочем, и у русских, если не считать дзотов, где постоянно находилась половина от личного состава.
Сами дзоты претерпели некоторые изменения, вернее, изменились перекрытия, с которых срезали насыпанный грунт, после чего прямо поверх накатов залили железобетоном. Все это проделывалось одним взводом всего лишь за ночь. Эта новинка была предложена Зимовым с ненавязчивой подачи Звонарева. Концерн, имея плавильню, сумел наладить производство арматуры и начать ее поставку в войска. Новшество применили впервые именно там.
На нангалинских позициях устраивались самые настоящие доты с железобетоном метровой толщины. Для производства огромных бетонных работ были широко использованы бетономешалки – не сказать, что их изготовление было дешевым: все же потребовались дорогие электродвигатели, – но зато производительность и качество получаемой смеси с лихвой перекрыли все недостатки. Работы было очень много. Более того – основной объем производился ночью, поэтому оборонительная линия была только закончена, но теперь представляла собой почти непреодолимое препятствие. Впрочем, таким же препятствием стала и тафаншинская позиция. Теперь для прорыва обороны японцам необходимо было применить осадную артиллерию, причем калибром побольше, чем сто пятьдесят миллиметров: эти орудия были бессильны против построенных укреплений. Или в прямом смысле идти к победе по завалам из трупов своих солдат.
Вообще противник теперь старался не показываться на глаза, предпочитая прятаться в траншеи по самую маковку. Этому их научили потери почти в тысячу человек, в то время как на позициях было вроде как и затишье. Нет, общие потери были побольше, так как артиллерийские перестрелки назвать безрезультатными было нельзя, но на артиллерию едва приходилось пятьсот убитых и раненых, а вот на одиноких стрелков, делающих только один выстрел, как раз эта тысяча, причем раненых среди них были единицы, а офицеров – не меньше сотни. Японцы уже настолько рассвирепели, что, как только звучал одиночный выстрел, по предполагаемой позиции стрелка выпускалось несколько снарядов. Попасть ни разу еще не попадали, но снарядов тратили изрядно. Продолжалось это до тех пор, пока на такой перерасход боеприпасов не наложил запрет сам командующий. Солдатам рекомендовалось поменьше отсвечивать, а офицерам внимательно следить за этим. Снайперы сразу заскучали, хотя все так же каждый день выходили на охоту, но в лучшем случае им удавалось подстрелить одного за два дня: от того раздолья, что было вначале, не осталось и следа.
– Здравствуйте Андрей Андреевич, – севшим голосом поздоровался Сергей с Паниным.
Этот офицер когда-то обкатывал «Росичей», будучи на службе у концерна, а сейчас командовал одним из миноносцев, носящим номер «302». Звонареву все никак не давало покоя отсутствие «Росича» – предчувствие чего-то неотвратимого и страшного никак не хотело его отпускать. Он обратился бы к Науменко, но тот сразу же отправился к Макарову. Из других офицеров отряда ему были хорошо знакомы Панин и Кузнецов. Последнего, насколько ему было известно, в беспамятстве доставили в госпиталь.
– Здравствуйте, Сергей Владимирович.
– Я не вижу «Росича». Где он?
– А вы не знаете?
Сердце защемило, перед глазами поплыли разноцветные круги. Вот оно. Старуха, клятая, не имея возможности удержать события в прежнем русле, принялась за тех, кто столь нагло решил вмешаться в ее ход. Но, может, все же…
– Что с Антоном?
– Миноносец потопили, никого из экипажа обнаружить не удалось.
– Их искали? – безжизненным голосом поинтересовался Сергей.
– А как вы думаете? – зло огрызнулся Панин, но тут же сбавил обороты: – Петр Афанасьевич этого просто так не оставил. Мы вернулись и прочесали место гибели «Росича». Никого. Ни одного человека.
Как он добрался до своей комнаты в общежитии для заводского руководства, он не знал. Вообще события того вечера и ночи не удержались в его голове – он не помнил, что делал, не помнил, о чем думал, единственное, что он мог заявить с уверенностью, – это то, что до утра он не сомкнул глаз.
На следующий день он посетил чету Науменко, но лучше бы этого не делал, так как нашел там бледного и разбитого Петра Афанасьевича и полностью расклеившуюся и едва живую Веру Ивановну.
– Вот оно как, Сергей Владимирович. Двух сынов схоронили, и то так тяжко-то не было. Последняя отрада у нас – дочка, а как она-то переживет, даже и не знаю. Уж лучше бы я.
При этих словах непрерывно всхлипывающая Вера Ивановна тут же вскинулась и бросила на мужа долгий и внимательный взгляд. Понятно, что за дочку душа болит, понятно, что зять успел стать нечужим человеком, вот только тот, кто эти слова произнес, успел стать куда как более родным.
– Ты, Петруша, это брось. Не кликай беду. Сколько раз костлявая рядом прошла – вот и дальше пусть своей дорогой гуляет, нечего ее, клятую, дразнить.
– Да-да, конечно, – растерянно пробормотал вдруг постаревший моряк.
Таким растерянным Сергей Петра Афанасьевича еще ни разу не видел. Непривычно это было очень и странно – казалось бы, несгибаемый человек… Видать, успел-таки запасть в сердце Светиным родителям Антон. А что, вполне возможно, он вообще легко располагал к себе людей и быстро находил контакт.
Видя, что разговор не получится, Сергей оставил чету Науменко и решил пропустить стаканчик в «Саратове», благо кабинетик ему там всегда найдется. Так все и вышло, но только намерения напиться он так и не сумел осуществить, потому как, несмотря на то что ноги отказывались слушаться, а рука была не в состоянии удержать рюмку, голова оставалась трезвой и забвение никак не приходило.
Уже значительно позже ему стало известно, что за эти дни русские моряки в общей сложности потопили один броненосец, один броненосный крейсер, два легких, шестнадцать миноносцев, дюжину транспортов, половина из которых была вспомогательными крейсерами. Также было множество выведенных из строя кораблей, и большую часть из них составляли именно миноносцы. Многие вскоре отремонтировались, но на момент боя догнать русских уже не могли, а потому и толку от них было немного.
Следует отметить, что часть потерь, и в частности броненосец, пришлись на минные постановки минзагов: оказывается, Макаров отправил их для устройства заграждений на пути движения японцев. Самоликвидаторы на зарядах были выставлены с суточной задержкой, так что сюрприз успел сыграть свою роль, а затем исчез, словно его и не было. Пытались было раздуть скандал, да только для этого нужно было обнаружить хотя бы одну мину в нейтральных водах.
Русские крейсеры были сильно избиты, но все же сумели оторваться от японских: повышенная мореходность в тех погодных условиях сыграла им на руку. «Адзумо» и «Ивате» пострадали меньше, однако набрать достаточного хода не смогли. Не повезло только «Боярину», который легко избежал выпущенных по нему мин, но, когда пошел на таран, был погублен перерубленным им надвое миноносцем – как видно, сдетанировали запасные боевые части мин. Крейсер пошел на дно практически сразу. «Росичи» потом возвращались к месту катастрофы, им удалось подобрать шестерых спасшихся: судя по тому, что они рассказали, японцы не занимались спасением русских моряков. Узнавший об этом Науменко окончательно сник, когда им никого не удалось обнаружить с погибшего «Росича», так как надежды на плен тоже не осталось.

Глава 6
Контрудар

Успех с проводкой большого конвоя был последним на счету японского флота и, похоже, теперь уже во всей войне. Несмотря на просто-таки огромные потери, они смогли доставить весьма внушительный по объему груз – теперь оставалось сберечь его, пока он не окажется на берегу. Район островов Элиот был единственным, где противник все еще сохранял активность на море. Русские не пытались достать эту базу отправкой большого отряда. Если забыть о минных заграждениях, так как имевшиеся параванные тралы вполне могли помочь преодолеть это препятствие, оставались корабли эскадры Того, а самое главное – миноносная флотилия. Как показал последний бой, покойный Песчанин ничуть не преувеличивал, когда говорил о том, что на миноносцах сейчас по большой части находятся смертники: в тех водах, изобилующих островами, сильно минированных и с выставленными во многих местах боновыми заграждениями, были все условия для работы этих пираний.
Конечно, несомненный успех с проводкой конвоя – это замечательно, но, положа руку на сердце, Того должен был признать, что основного, на что он рассчитывал, так и не случилось. Макаров не клюнул на приманку и не выдвинулся навстречу японцам, чтобы дать решительное сражение. Вместо этого он выпустил своих ночных охотников, и прикованный к каравану флот понес весьма серьезные потери, которые были сродни проигранному сражению. Последние события показали, что о проводке конвоев можно позабыть. Теперь оставалось надеяться только на прорыв одиночных транспортов со снаряжением, а живую силу доставлять лишь в Гензан. На море кампания была проиграна окончательно и бесповоротно, оставалась суша – именно там решалась судьба войны.
Еще до прибытия к японцам подкреплений Куропаткин под давлением двора и лично его императорского величества предпринял наступление под Вафангоу, о чем не соизволил известить крепость, а соответственно находящийся там корпус не предпринял ничего, чтобы оттянуть хотя бы часть сил на себя. Трехдневное сражение закончилось тем, что вначале японцы измотали русских в оборонительном бою, а затем контратаковали. Контрнаступление было столь мощным и стремительным, что Куропаткин едва успел вывести войска из готового захлопнуться котла, но множество снаряжения было утрачено, в том числе и то, что было свезено в Инкоу для переброски в Порт-Артур. Захватив этот порт, японцы окончательно отрезали крепость от сношения с империей – теперь оставалось только Желтое море. Не сказать, что японский флот сейчас представлял серьезную опасность, но он существовал, и проход судов в осажденную крепость был сопряжен с определенным риском.
Была прервана прямая связь с империей. Теперь сведения из крепости или обратно доставлялись через Чифу, где была установлена станция беспроволочного телеграфа, через расположенное там русское консульство.
В настоящий момент, по имеющимся агентурным данным, японская армия спешно окапывалась на позициях в районе станции Хайчен, за которой следовал уже Ляоян, но все говорило о том, что противник вдумчиво готовится к длительной обороне, а это означало только одно: совсем скоро генерал Ноги усилится и начнет наступление.
– Ну и сколько он положит народу? – задумчиво поинтересовался у вещающего Семена Сергей. Они сидели все в том же кабинете в «Саратове», но только теперь их было двое.
– А черт его знает. Но много, ох как много. Тут, считай, линия Маннергейма, если не круче, потому как с флангов не обойти, и мало того – их оба фланга простреливаются с моря. Превосходство на море за нами, и японцы не могут использовать свой флот. С другой стороны, они сумели-таки разгрузить осадную артиллерию, так что весело не будет точно.
– Но потери будут большими?
– Смеешься? Попомни мои слова, они будут наступать по трупам своих товарищей.
– Вот и я о том.
– Слушай, Сережа, после гибели Антона ты какой-то сам не свой стал.
– А каким я должен быть? – Официально Песчанин считался пропавшим без вести, но то официально. В то, что он имел хотя бы шанс выжить в той мясорубке, не верили даже друзья и тесть. – В последнем письме Аня сообщила, что Светлана в положении. Вот так вот – не успела выйти замуж, как осталась вдовой.
Это защитники крепости тоже были готовы поставить в вину Куропаткину: с потерей им Инкоу транспорты перестали доставлять и увозить скопившуюся почту.
– Вот и хорошо, что у Антона будет сын или дочка, – окружим заботой и лаской.
– Окружит он… Ты сначала вернись с этой войны.
– Слушай, Сережа, да что же это творится? Ты чего как с цепи сорвался!
– Знаешь, Гризли, у меня отчего-то стойкое убеждение, что мы что-то не то делаем, упускаем что-то очень важное, смотрим совсем в другую сторону.
– Ты неправ. Оглянись вокруг. Что мы имеем? От японского флота практически ничего не осталось. Да, Россия понесла потери, и немалые, но они не идут ни в какое сравнение с тем, что было в известной истории, – тут скорее уже от японского флота остались рожки да ножки, и это ей, а не России нипочем не восстановить своих сил. По известной нам истории, они уже должны бы отбросить наших от Ляояна к Мукдену, но вот застряли – и ни с места.
– Расхождение в пару месяцев ничего не решают – главное, что они все же у Ляояна. Но я вообще-то не о том. Тебе не кажется, что мы упустили что-то очень важное? Меня не оставляет чувство, что все наши миллионы были пущены на ветер.
– А ты не зажрался, Сережа? Это ты называешь «на ветер»? Мы уже сумели закрыть все кредиты, судя по последним сведениям, что нами были получены, в Магадане все обстоит самым лучшим образом, по крайней мере после того, как тамошним двум батальонам насовали полну горницу огурцов, когда они сунулись на Камчатку. Так что даже контрактов не нарушаем, хотя ситуация вполне подпадает под форс-мажор. Сучанск запустили – и оттуда потек уголек не в тех количествах, что до войны, но и рабочих там поменьше. А ты говоришь, на ветер. Да мы в значительном барыше против того, что было до войны, когда мы и впрямь едва концы с концами сводили. И заметь, мы в выигрыше, даже несмотря на то что не наглеем, цен не задираем, первого «Росича» подарили, вместе с артиллерией и всеми остальными прелестями. Так что грех нам жаловаться в этом отношении.
– А оно нужно было – городить весь этот огород?
– То есть как это?.. Ты это о чем?.. Что стоило?..
– Спокойно, Гризли. Дыши. Вдох-выдох. И не надо на меня смотреть с таким возмущением. – Впервые за долгое время Сергей даже улыбнулся: уж больно потешно выглядел друг. – Вот не знал бы, что в жисть меня не ударишь, – подумал бы, что ты готов меня растерзать.
– Объяснить не хочешь? – гулко вздохнув, все же сумел сформулировать вопрос Гаврилов. – Или опять оседлал старую лошадку? Так ведь ты сам здесь остался, да еще и против наших пожеланий. Антон за то погиб, а ты говоришь – зря.
– А нечего объяснять. Нет, о том, что я влез в эту кутерьму, я не жалею. Даже не представляю, что бы чувствовал, узнай о гибели Антона, будучи в безопасности во Владивостоке. Я к тому, что меня не оставляет чувство, что все-то мы делаем не так. Где-то что-то мы упустили или не заметили. Не знаю, как объяснить, но вот свербит – и все тут.
– Ничего, посвербит-посвербит да отпустит, – упрямо мотнул головой Семен.
В этот момент в дверцу кабинета постучали, и друзья удивленно переглянулись. Это что же такое должно было произойти, чтобы их потревожили? Уж к кому-кому, но к ним здесь со всем пиететом. Но, как видно, причина серьезная, иначе и быть не может.
– Да, – гулко бросил Семен, а когда дверь открылась – так и опешил: этого человека увидеть здесь он никак не ожидал. – Виктор?
– Здравствуйте.
В дверях стоял улыбающийся в тридцать два зуба молодой крепкий парень лет двадцати пяти, невысокого роста, но весьма крепкого телосложения. Звонарев также внимательно смотрел на того, кого здесь не могло оказаться по очень простой причине: этот молодчик был правой рукой Варлама во Владивостоке по линии службы безопасности. Молодой, но инициативный и сообразительный, он сумел довольно быстро пробиться вверх и стать помощником. На него глава – теперь уже глава – службы безопасности взваливал самые щекотливые дела.
Однако удивление быстро сменилось тревогой. Что же такое могло случиться, что этот парень пробрался сюда через войну, сквозь блокаду? Ладно, с морской блокадой у самураев сейчас не больно-то получается, но связи с Инкоу уже давно нет. Выходит, он должен был пересечь Ляодунский залив, а если не нашел в том районе контрабандистов, то продвинуться по территории Китая дальше и пересечь уже Печелийский залив. Да что же такое случилось-то?
– Проходи, – первым пришел в себя Семен. – Садись и докладывай.
– Меня Андрей Викторович послал.
– Ну, это-то понятно, – отмахнулся Семен, как будто еще кто мог это сделать.
– Писать ничего не стал, а приказал только на словах передать, что Антон Сергеевич был прав и в стране скоро начнется бунт.
– Та-ак, было весело, стало еще веселее. А ну давай поподробнее. – Семен аж всем телом подался вперед.
– Я доподлинно не в курсе, но Антон Сергеевич перед своим отбытием предупреждал Андрея Викторовича, что в стране может начаться революция. Он велел отслеживать эту ситуацию, для чего подключить оба отделения банка в столицах и тамошнюю службу безопасности.
– И что, ситуация резко изменилась? – Теперь уже и Звонарев бил копытом, как ретивый скакун перед гонгом.
– Не, пока все стабильно…
– Так какого тогда тебя прислали за тридевять земель?
– Сережа, погоди. Если ты на каждом слове будешь его перебивать, то так мы ничего не узнаем. Продолжай.
– Из отделений поступали сведения о том, что все эти революционеры никакой особой активности не проявляли, разве только эсеры бомбы все еще продолжают взрывать, да вот Плеве взорвали.
– Убили министра внутренних дел, а ты говоришь, все стабильно?
– Сережа!
– Так, Сергей Владимирович, сколько они тех бомб взрывают за год! Антон Сергеевич приказывал особо отслеживать не бомбистов, а разные забастовки, стачки, если соберется большое народное выступление, хоть и в поддержку царя, да только такое, что там несколько тысяч человек будет. Так, тут все стабильно. Правда, все чаще стали появляться листовки – даже у нас, во Владивостоке. Мы сумели накрыть одну группу. Так вот им эти листовки из самой Европы привезли. Но чтобы работный люд этим революционерам поддержку дал – такого нет. В Санкт-Петербурге недавно появился один поп, который все за рабочих ратует и большим уважением среди них пользуется, но он к политике никакого касательства не имеет. Внимание на него обратили, потому как он сможет поднять на митинг очень много рабочих: уж больно они его любят.
– Гапон?
– А вы откуда знаете? Ну да, Гапон. Так вот, все вроде бы и ничего, вот только с месяц назад к нам в руки попал майор Ямомото. Семен Андреевич, вы должны его помнить.
– Помню, конечно. Умный, зараза, и очень на китайца похож.
– А еще очень упрямый. Мы его случайно сцапали. Раньше-то он порой вокруг концерна крутился – вот и заприметили, а тут – ни «здрасте», ни «до свидания» – прямиком на вокзал. Если бы Андрей Викторович не приказал отслеживать ситуацию во всем городе да если бы в этот день был поезд, то ушел бы, а так сцапали его по-тихому в гостинице. Хотели уже передать жандармам, да Варламов решил обождать: больно ему не понравилось, что этот вокруг концерна все крутился, когда никому и дела не было. Начали спрашивать. Жуть какой упертый попался, таких раньше и не было. Две недели ни черта из него выдавить не могли – он, зараза, даже кончить себя хотел, да кто ж позволит… – Тут парень ухмыльнулся, словно что-то припомнив, но в следующее мгновение опять был собран. – Вот из-за него-то меня и прислали. Из-за того, что он порассказал. Значит, так. Японцы поняли, что с Россией им не потягаться, быстро разгромить армию и флот не вышло, а потому, чтобы склонить ее к миру и все-таки выиграть, решили они поддержать наших революционеров, для чего выделены большие деньги для полковника Акаши, что сейчас в Европе. Ямомото направили ему в помощь, так как он способен действовать необычно, как никому и в голову не придет. Когда его уж совсем разморило, мы узнали, что пароход в проходе затопили его люди, он же устроил и аварию на «Севастополе» вместе с одним поляком-инженером, вернее, Ямомото придумал, а инженер сделал.
– Ковальский?
– Он, родимый. Кстати, был вместе с майором – он должен был вывести японца на националистов в Польше. Обоих и повязали.
– Чего же они через всю страну-то?
– А как еще! Как Великий Сибирский путь открыли – так до столицы за двадцать дней добраться можно, это ж не полмира на корабле обходить.
– Что с Ямомото решили? – помяв подбородок, поинтересовался Семен.
– А ничего мы ему не делали. Недоглядели, остальное он сам сделал.
– А поляк этот?
– А что поляк, падла, жить больно хочет, ничегошеньки себе не делает.
– Свербит, говоришь? Якорь тебе в седалище… – когда они вновь остались одни, поведя плечами, прямо как когда-то Антон, бросил в сердцах Гаврилов. – Похоже, накаркал ты, Сережа. Якорная цепь. И что теперь будем делать?
– А что мы можем сделать? Мы здесь, в осажденной крепости, события разворачиваются там, в Центральной России. Даже не представляю, что можно сделать в данной ситуации. Да и окажись мы по другую сторону фронта, тоже ничего не поделали бы. Похоже, старуха опять продолжает гнуть свою линию: все наши сегодняшние успехи имеют только тактическое значение, стратегически мы проигрываем. Теперь понимаешь, что я имел в виду, когда говорил, что мы взялись не с того конца?
– Понимаю. Лучше давай подумаем, как быть. Столько сил положили, столько раз под смертью ходили – и что, все зря? А вот хре́на.
– Семен, охолонь. Тут идет подковерная борьба. Японцы финансируют наших революционеров самых разных мастей, и, скорее всего, большинство средств вкладывается в радикально настроенных – таких, как эсеры. Перекупить их не получится, потому что они делают все это не за японские деньги, а на них. Понимаешь, японцы для них в данном случае просто средство, союзники в достижении своих целей. Если нужно, чтобы общественное мнение пошатнулось в результате поражения в войне, так тому и быть, и плевать на кровь и жизни тысяч людей. Главное – цель. Так что, если мы дадим в два-три раза бо́льшие деньги, мы им только поможем. Нам не потянуть такого, сейчас не потянуть: тут нужно положить уйму труда и времени. Вот если бы мы шесть лет назад взяли курс политический, а не военный, то могли бы достичь положительного результата, а сейчас, боюсь, уже нет. Единственное, чего мы добились, – это того, что Кровавое воскресенье будет не девятого января, а значительно раньше. Остается надеяться, что России удастся выстоять в эту революцию, сделать правильные выводы и переориентироваться в будущем. Больше никаких пулеметов, кораблей, танков, бронепоездов – только пропаганда, подкуп, черный пиар и прочие политтехнологии. А сейчас мы проиграли.
– Ты как знаешь, но я сдаваться не собираюсь.
– То есть?
– А то и есть. Войны на истощение Японии ни за что не потянуть, но и России ее затягивать никак нельзя. Сожрут изнутри. А, судя по тактическому гению Куропаткина, он не сможет прийти к Артуру на помощь.
– Ну и что? Ноги попытается атаковать на перешейке, даже если ему удастся выбить Фока из первой линии обороны, что больше смахивает на фантастику. То есть вторая, которая за это время стала куда мощнее тафаншинской. Даже если допустить фантастическую мысль о том, что ему удастся прорвать обе, то потери его будут таковы, что на дальнейшее наступление он будет не способен. Фок, теперь уже совместно с Кондратенко, займет позиции в Зеленых горах. Кстати, там сейчас на всякий случай роют траншеи и устраивают полевые укрепления. Вот только как Ноги сможет восполнить свои потери при хозяйничающих в этих водах русских кораблях?
– Глупость говоришь, Сережа.
– Отчего же?
– Надо думать не о том, как Ноги сумеет прорваться на Квантун, а о том, как его не только остановить, но и разбить, и желательно подгрести под себя всю артиллерию, в крайнем случае – уничтожить осадную. Но лучше все же разгромить Ноги.
– Ты смеешься? Да у него не меньше сотни тысяч – хорошо, если удастся не допустить прорыва, а ты замахиваешься на разгром. И вообще начали про Ивана, закончили про болвана.
– Снова здорово. Сережа, повторяю, если ты что-то не расслышал: гений полевых сражений Курапаткин способен только отступать, это у него получается, ничего не скажешь. Из того, что мне стало известно от Кима, наших должны были окружить и схарчить, но они вывернулись. Впрочем, может, в этом и нет заслуги командующего, а сами же японцы и прощелкали клювом нашу армию. Не суть. В таких условиях я лично не верю в то, что Маньчжурская армия способна наступать: если уж совсем дикий перевес, то тогда еще может быть. Но у нас нет времени. Еще пара месяцев – и если не задушить Японию, то она возьмет Россию за кадык.
– Ты хочешь…
– Да, якорная цепь. Влезать в политические интриги слишком поздно, значит, нужно давить на старуху там, где мы сильны, давить так, чтобы она сломалась. Куропаткину это не по плечу, да и не станет нас там никто слушать…
– А тут – красный молодец, свет в окошке генерал Фок, – ухмыльнувшись, произнес Звонарев.
– Ну уж не Куропаткин точно. К тому же есть и Кондратенко, и заметь – никто им тут палок в колеса не вставляет.
– Если только не сами себе.
– Ты за Кондратенко такое видел? А Фок разве сейчас занимается интригами? По-моему, как раз наоборот, всячески старается действовать на благо обороны.
– Интересно, а не ты ли хотел его?.. А теперь, стало быть, нарадоваться не можешь.
– Смейся-смейся. Ну хотел. Кто ж знал, что он окажется таким…
– А что ты там вещал насчет того, чтобы разбить Ноги? Есть какие наработки, или как?
– Есть кое-что, вот только как это донести до командования…
– Так ты вроде теперь вполне можешь обратиться к самому Фоку: после того боя, а уж тем паче после проделок твоих снайперов и многого другого, он тебе благоволит.
– Не будет из этого толку. Самому ему не потянуть – ресурсов дивизии для такого мало, тут нужно весь корпус подтягивать, обе дивизии, всю полевую артиллерию, и крепостную не забыть, а гарнизонную службу взваливать на ополчение. И какой прибыток Александру Викторовичу?
– Да ты прямо Кутузов, – усмехнулся Звонарев. – Но где прав, там прав: не пойдет Фок ни о чем просить Кондратенко. Мне кажется, он сильно разочаровался, что прямая связь прервалась, так как, скорее всего, ждал, что его назначат командиром корпуса. Кстати, здесь не две дивизии, а три, причем полносписочные. Не понимаю, как так случилось, что у Макарова никто не отобрал полномочий?
– А я о чем! Смотри, если сосредоточить у перешейка обе дивизии с приданными частями, то получится чуть больше тридцати тысяч, еще флотский экипаж, да при полутора сотнях полевых орудий, прибавь крепостные и бронепоезда, да еще и мортиры, установленные на железнодорожных платформах, – две сотни перемахнем не поморщившись. Это против сотни тысяч Ноги. Ну, может, ему подбросят еще дивизию, да только сомневаюсь. Против Куропаткина тоже нужно иметь силу – парой дивизий там не обойдешься. Принять на грудь атаку Ноги, а затем контратаковать – ох, сдается мне, полетят наземь самураи. А чтобы совсем весело было, воспользоваться тем, что в свое время провернул Жуков: как только японцы будут готовы к броску, провести контрартподготовку. Да еще и морячков подтянуть, чтобы они фланги обработали.
– А время наступления установить Ким успеет?
– «Никуда не денется, влюбится и женится». Тут другое: к Фоку с этим соваться бесполезно. Если он сумеет самостоятельно выстоять на оборонительных рубежах, то ему снова честь и хвала. Если будет совместная операция, даже с разгромом Ноги, – он просто один из участников, но уже не главный персонаж.
– Эк ты научился его чувствовать.
– А чего тут чувствовать? Самолюбие у него взыграло выше крыши. Вот если бы Надеин уступил позиции, когда Фока ранили, то, скорее всего, ничего такого и не было бы. А как случилось так, то злость человека обуяла – вот и стал он думать над тем, чтобы всех за пояс заткнуть. И то, шутка сказать… Старый друг, обошел на повороте, став его непосредственным начальником. Малолетка Кондратенко, считай, не имеющий боевого опыта, все время путается под ногами, а затем взлетает выше него. Обороной Квантуна назначают командовать моряка. Старый марозматик Надеин обласкан и награжден личным указом его императорского величества. А он, Фок, везде прошел сторонкой.
– Да-а, прав был Антон: ты прекрасно разбираешься в людях, только долго придуривался.
– Ай, брось, – отмахнулся, как от назойливой мухи, Семен. – Что делать-то будем?
– Ну, если к Фоку обращаться бесполезно, обратимся к Кондратенко. Риск, конечно, есть, но сдается мне, Роман Исидорович пойдет на это. Кто сказал, что ему чужды интриги и неинтересен карьерный рост? Такие генералами не становятся. Так что Фок не во всем неправ, когда говорит, что Кондратенко сумел его обставить. Ну не выходят из простых служак генералы – такие выше комполка никогда не поднимутся, и то для человека, равнодушного к карьерному росту, и эта планка недосягаема.
– И как ты собираешься к нему обратиться?
– Напрямую, как еще-то. Благо мы не простые смертные подпоручики, а потому имеем возможность изредка захаживать к генералам – ты к Фоку, я к Кондратенко и Белому. Антон вон к Макарову мог попасть, – вновь грустнея, закончил Сергей. Потеря друга далась трудно и с большой болью.
– Добро, так и поступим. Но это после, а сейчас давай-ка закажем бумагу, ручку – и ты все аккуратненько запишешь: у меня почерк как у пьяной курицы.
– Ты про что?
– Давай будем теперь думу думать, как революционерам кашу испортить. Опять же Виктор здесь – доставит все в лучшем виде.
– Эх, наш бы Голливуд туда запустить.
– А в чем проблема? Сколько нужно людей, столько и запустим, только бы командование разрешило им выйти. Ты, надеюсь, не забыл, под каким флагом ходит «Светлана»? Так что это наименьшая из проблем, давай думать над остальными.

– Погодите, Сергей Владимирович.
Кондратенко тряхнул головой и сел за стол. Звонарев застал его уже выходящим из кабинета в штабе управления. Прекрасно помня его лично, Роман Исидорович, решил немного подзадержаться и уделить ему пару минут. Однако, как только тот произнес первые слова, пообщаться на ходу желание тут же пропало – в конце концов, инспекторскую проверку по укреплениям можно было провести и чуть позже. Представители концерна уже успели снискать себе славу на ниве нестандартных решений, которые по факту оказывались чудовищно эффективными.
– Теперь по порядку.
– Ваше превосходительство, наступление Ноги – это только вопрос времени, и судя по всему, ближайшего. Им жизненно необходимо выдавить наш флот из Желтого моря, чтобы наладить поставки для маньчжурской армии. Иначе как захватив Пот-Артур, им этого не достичь. Поэтому наступление на тафаншино-нангалинских позициях будет со дня на день.
– Да, разведка сообщает о повышенной активности противника. Кстати, примите еще раз искреннюю благодарность. Ваш концерн сумел озаботиться тем, чем не сумела ни наша разведка, ни контрразведка. Насколько известно, сегодня в Порт-Артуре практически повывели всех шпионов, и это благодаря вашей службе безопасности, а работа на территории, занятой противником… Просто нет слов. Итак, вы предлагаете…
– Да, ваше превосходительство. Я предлагаю, как только станет известно о дне и часе наступления, за час до назначенного срока ударить по противнику из всех стволов, проведя таким образом контрартиллерийскую подготовку. Привлечь к операции моряков, которым вполне по силам ввести в залив Циньчжоу канонерки, а из залива Джонок использовать крейсеры.
– А если это будет дезинформация? Если с началом артобстрела противник отведет с передовых линий свои немногочисленные части первого эшелона? Вы представляете, какое количество снарядов будет выброшено на ветер?..
– До сих пор у нас не было причин не доверять сведениям с территории, оккупированной японцами. Дальше, если японцы приготовятся к броску, то передовые траншеи будут забиты солдатами, и я не предлагал ограничиться только их обстрелом, но пройтись и по ближним тылам. Японцам известно о возможностях нашей линии укреплений, поэтому они сосредоточат на перешейке большие силы, а, учитывая его узость, скученность должна быть просто чудовищной. Затем измотать противника в оборонительных боях – и, нанеся ему значительные потери, перейти в контрнаступление. Разумеется, численное превосходство все еще будет на стороне японцев, но можно использовать некоторые новшества. Так, применение минометов и новых фугасных снарядов позволяет выставить перед нашими наступающими цепями огненный вал. Противник не успевает поднять голову после обстрела, как на него сваливается атакующая пехота. Для японцев это будет полной неожиданностью. Что касается подобной стрельбы, то это уже применялось капитаном Гобятой, так что вполне возможно, а вот принять за новый тактический прием это никому в голову не придет – скорее примут за случайность. Также можно применить рейд по тылам противника.
– Предлагаете высадить десант?
– Можно и десант, но больших сил разом не высадить, малые будут легко остановлены. А вот если бросить в прорыв «Стерегущий», то может получиться очень даже интересно… – Первый, и пока еще единственный, фронтовой бронепоезд назвали в честь геройски погибшего миноносца.
– А японцы что же, никак не испортили пути?
– Судя по имеющимся сведениям, нет, к тому же бронепоезда никогда не подходят слишком близко к передовой.
– И что может дать прорыв бронепоезда в тыл противника? Нет, по тылам вы пройдетесь очень даже хорошо. А что дальше? Японцы легко повредят пути, и вы окажетесь отрезанными.
– А мы не станем прорываться обратно. Наоборот, окопаемся там и будем поджидать подхода наших частей. Заодно лишим японцев централизованного командования.
– Интересно. Не поделитесь, каким образом?
– Что – каким образом?
– Каким образом вы лишите противника централизованного командования? И как сотня человек собирается выстоять против нескольких полков противника?
– Ну, с командованием все просто. Полевой штаб Ноги, откуда он станет осуществлять руководство, будет расположен на станции Кинчжоу, примерно в шести верстах от переднего края. Он уже полностью готов и оборудован, а его не так просто перенести, поэтому наш бронепоезд может его накрыть, если действовать достаточно быстро. И еще. Есть одна рота, весьма необычная, та самая, которая смогла остановить высадку целого полка в бухте Инченцзы.
– Погодите, но ею, по-моему, командует ваш компаньон.
– Именно. В этой роте сконцентрировано тридцать пулеметов, имеется приданная батарея китайских пушек и минометная батарея. Все это легко размещается на железнодорожном составе, платформы можно обложить мешками с песком. Итак, бронепоезд прорывает линию обороны, следом за ним идет состав с ротой. В течение десяти минут десять полевых орудий, восемь минометов, триста стрелков, при сорока пяти пулеметах, будут на станции, захват которой способны осуществить менее чем за пять минут.
– Не слишком ли малый срок?
– Больше нельзя. Больше – это уже наша гибель.
– Что будет со штабом Ноги?
– Если сдадутся, то сдадутся, если нет… Идет война, и они – солдаты.
– Они – высшие и старшие офицеры.
– Они – солдаты Японии. Им будет предложено сдаться, сдадутся – останутся живы. Нет… Боюсь, что времени для длительных переговоров у нас не будет. Что произойдет, если армия лишится общего руководства, объяснять вам не надо.
– А вы понимаете, что наше контрнаступление может и захлебнуться? Тогда это верная смерть для вас, а противник еще и получит полсотню пулеметов. Не имеет значения, какие они понесут потери, – это оружие слишком хорошо зарекомендовало себя как в оборонительном, так и в наступательном бою. Почему вы готовы пойти на этот риск, к чему вам это? Я знаю, что войны этой вы не одобряете, знаю о занимаемом вами положении в обществе. И вдруг предлагаете такую рискованную операцию, результатом которой с большой вероятностью может стать ваша безвременная кончина.
– Что значат полсотни пулеметов… В конце концов, они их и закупить могут – благо Медсен уже наладил производство ручных пулеметов. Конечно, он уступит «Горскому», но оружие серьезное. Что касается остального… Вы правы, Роман Исидорович. Всему есть причины. Полностью я их вам озвучивать не буду, но кое-чего не сказать не могу. Может, это придаст вам решимости отстаивать свое мнение в дальнейшем перед Степаном Осиповичем. Так уж случилось, что нам стало доподлинно известно об одной операции японской разведки, направленной на финансирование и всяческую поддержку российских революционеров. Цель – революционные выступления и дестабилизация положения в Российской империи, которые должны вынудить царя заключить мир на невыгодных для России условиях.
– Что понимается под дестабилизацией?
– Вооруженное восстание в столице и по всей территории страны. Нет, представители революционеров не считают себя предателями, так как искренне полагают, что действуют на благо страны, которое невозможно купить, не заплатив за него кровью. Мало того, так же думает и значительная часть интеллигенции. Вы ведь в курсе, что наши интеллигенты называют Россию полицейским государством? Вижу, что это для вас не в новинку. Так вот, поддержка у этих революционеров будет и весьма серьезная. Отчего-то русские больше всего ненавидят именно русских и с умилением взирают на Запад, считая его светочем свобод. Одним словом, сегодня, сражаясь здесь, на Дальнем Востоке, на территории, исконно не принадлежащей России, мы будем драться за нашу Родину. Революция, если ее не смогут задавить в зародыше, – это гражданская война и гибель империи, а вот мировые державы вздохнут с облегчением, так как бурно развивающийся конкурент сойдет с дистанции.
– Вы начали с контрнаступления, а закончили международной политикой.
– Я не хочу влезать в политику, но и видеть, как о мою Родину вытирают ноги, как рвут ее на части, тоже не желаю. А связь между политикой и контрударом проста. Куропаткин не способен разбить японцев, потому что он хороший тыловик, могущий организовать снабжение большой армии и проделать это почти виртуозно, но командующий он плохой. Здесь есть Макаров, есть вы, есть Фок, и над вами нет никого, кто мешался бы под ногами. У вас имеется корпус, численность которого при желании, собрав все в кулак, можно довести до сорока тысяч солдат. Солдат, знающих вкус побед, верящих в своих командиров и готовых рвать врага. Есть достаточное количество боеприпасов, артиллерии, чтобы обеспечить поддержку наступающим частям. Есть новая тактика и оружие, которые дают вам преимущество и которым противник пока еще не готов ничего противопоставить. Именно Квантунский корпус может начать разгром японской армии. Если мы победим еще до начала революционных выступлений, у России будет шанс. Если нет, то может произойти все что угодно. Понимаю, что все это звучит странно и как-то надуманно. Вот именно поэтому я и Семен не предлагаем кому-то там сделать это, а готовы идти на острие удара, взять на себя одно из самых опасных предприятий в предстоящей операции.
– Ну до операции еще очень и очень далеко, если мы вообще захотим поддержать вашу инициативу. Нужно все взвесить, прикинуть «за» и «против», а потом уже думать над тем, стоит ли вообще ввязываться в подобную авантюру.
– Отчего же авантюру?
– Сергей Владимирович, а что это по сути, если не авантюра? Вы ведь в курсе, что третья армия Ноги насчитывает уже сто тысяч человек.
– Разумеется, понимаю, как и то, что они рассчитывают при помощи осадной артиллерии разобрать наши укрепления, прорвать линию обороны и на плечах отступающих ворваться в Порт-Артур: у них нет другого выхода. Но они пока еще не в курсе, что за это время все дзоты и блиндажи были значительно укреплены, так что они той артиллерии, что им удалось доставить, по большому счету не по зубам. Мои слова не более чем высказывание, а не детально разработанный план, но только не авантюра, все это возможно. Только времени все меньше с каждым днем. Честь имею.

Все еще темно, и видимость очень плоха, но это уже не ночь. На востоке обозначилась темно-синяя полоса, пришедшая на смену непроглядной черноте, еще немного – и солнце, по заведенному миллионы лет назад порядку, вступит в свои права, заливая землю животворным теплом. Судя по приметам, день должен быть не просто солнечным, но жарким. В этот предрассветный час все замерло в предвкушении появления небесного светила. Не слышна трель соловья, распевавшего свои песни всю ночь напролет, прекратили свой стрекот сверчки, все предпочитающие ночной образ жизни попрятались в своих норках или устроились на дневку, дети же света все еще находятся в объятиях сна. Мир повис в хрупком равновесии перехода от ночи к утру.
Только человек не знает покоя в эти минуты. Японцы всю ночь выдвигали на позиции части, которым предстояло атаковать. На русских готовили к бою артиллерию, всячески стараясь оставаться незамеченными, прекрасно зная, что на противной стороне сейчас так же спешно идет подготовка к предстоящему сражению. В траншеях сейчас находятся не посты из трех человек, а только одинокие наблюдатели, остальные стрелки бодрствуют и расположились в прочных блиндажах с усиленными бетоном перекрытиями. В столь же прочных дзотах пулеметчики деловито приводят в порядок свое хозяйство, чтобы, когда придет час, все было под руками. На батареях с обеих сторон также деловая и неторопливая суета, орудия проходят последнюю проверку, располагаются поудобнее снарядные ящики, чтобы обеспечить бесперебойную подачу и ровную стрельбу. Офицеры в последний раз раздают указания фейерверкерам и комендорам, чтобы в этот раз никто не увлекся и не допустил разрыва стволов, – были прецеденты в прошлый раз, когда, позабыв обо всем, артиллеристы доводили дело до беды. Русские корабли, скрываемые безлунной теменью, вышли на позиции и замерли неподалеку от береговой линии в ожидании сигнала.
Четыре утра. До часа, назначенного японским командованием для начала артиллерийской подготовки, остается тридцать минут. Все уже готово, противник ничего не ожидает, так как еще вчера на его позициях не наблюдалось никакого движения. Полностью рассветет только к пяти часам, а до того времени русские аэростаты бесполезны, так что не смогут ничего рассмотреть и скорректировать огонь своей артиллерии.
С рассветом в небе появятся и три японских аэростата. Как видно, с неполадками разобрались, так как в бою при Вафангоу они применялись, и весьма удачно, умудрялись их использовать и при наступлении на Инкоу. Не сказать, что с оперативностью получения информации все обстояло на высоте, но в тот момент, когда задержка происходила дольше чем на два часа, полезные сведения от пилотов все же поступали. Именно ими была обнаружена русская кавалерия, пытавшаяся нанести фланговый удар, благодаря вовремя полученным данным командование смогло организовать противодействие.
В непроглядной темени скрываются брустверы русских окопов. Однажды Ноги уже пытался завладеть этими рубежами, но тогда все обернулось трагедией, огромными и напрасными потерями, так как полевая артиллерия ничего не смогла поделать с блиндажами русских, в которых они установили пулеметы. На этот раз здесь сосредоточено около трехсот орудий, треть из которых осадные, так как с укреплениями русских нужно было что-то делать или просто идти по телам павших товарищей. Если хватит народу, то тогда, скорее всего, им удастся ворваться в окопы противника.
Однако русские вновь преподнесли сюрприз. За полчаса до начала японской артподготовки их позиции вдруг озарились всполохами зарева, а воздух содрогнулся от грохнувшей практически одновременно по всему фронту канонады. Всполохи были видны и со стороны обоих заливов. Если суммировать все орудийные стволы, что сейчас вели обстрел японских позиций, то их количество легко переваливало за триста единиц, и эти орудия в едином порыве вели обстрел японских позиций в четыре километра по фронту и два в глубину.
Чтобы сосредоточить достаточные силы и артиллерию, Ноги был вынужден скучить и тех и других в нарушение всех существующих наставлений. Вернее, это было сделано не им, а его давним другом и в настоящий момент начальником штаба армий в Маньчжурии Кодамой. Японии было кровно необходимо вымести русских с Квантуна и вынудить русский флот уйти во Владивосток – только таким образом можно было наладить снабжение армий всем необходимым. Также в случае захвата Порт-Артура высвобождалась еще одна армия, которая топталась на месте против все еще боеспособного и опасного противника. Сам Ноги предлагал укрепить позиции и, имея в наличии две дивизии, удерживать противника у Цзиньчжоу, так как считал, что атака русских будет стоить слишком больших жертв и огневого снаряжения, в то время как если все это применить против Куропаткина, то имеется возможность его разбить. Квантун он считал слишком крепким орешком. Но Кодаму переубедить ему не удалось, а потому подготовка к решительному штурму шла полным ходом. И вдруг – этот обстрел.
Полчаса. Целых полчаса полевые и морские орудия русских превращали передний край и ближайшие тылы в ад, перемалывая и вздыбливая тонны земли, перемешанной с кровью и останками солдат, обломками орудийных лафетов и перекрытий блиндажей. Сотни огненных смерчей одновременно взметались там, где сосредотачивались для рывка японские войска.
В час, на который было назначено наступление японской армии, русская артиллерия замолчала. Молчали и орудия армии Страны восходящего солнца. Штаб Ноги сейчас походил на растревоженный улей, раздавались зуммеры телефонов, вбегали и выбегали вестовые, отовсюду звучали голоса, иные на повышенных тонах, другие тихо, а были и такие, что походили скорее на шепот. Кодама замер перед столом с расстеленной картой, сжав кулаки и перекатывая желваки. Столько усилий было приложено для организации этого наступления, а тут вдруг русские сами решили наступать. Будь это известно раньше – можно было бы подготовиться к обороне, а затем, измотав противника, перейти в контрнаступление. Сколько же русским подвезли подкреплений, что они решили наступать? А может, они просто не думают, что перед ними стоит стотысячная армия, полагая, что здесь сосредоточено не больше трех дивизий? При поддержке на флангах флота они вполне могли бы рассчитывать на успех. Вот только японцы тоже не сидели сложа руки и готовились к наступлению. Сейчас под огнем приходится вносить коррективы, менять диспозицию, оттягивать лишние войска, чтобы встретить наступающие русские цепи: излишняя концентрация войск в первой линии – это большие потери. Если русские решились атаковать, то необходимо нанести максимальный урон, заплатив за это как можно меньшую цену, чтобы достало сил для развития наступления до самого Порт-Артура.
Орудия русских замолчали. Кодама ждет сведений о начале наступления русских, но ничего подобного. Сведений поступает великое множество – складывается такое впечатление, что каждый офицер в звании от майора решил обозначить свою ценность или просто засветиться перед командованием, но ни в одном не говорится о начавшейся атаке. Что это было? Постепенно до него доходит, что в основном это сведения о потерях. Больших потерях. Еще ни одно японское орудие не произвело ни единого выстрела, еще ни один японский солдат не шагнул за бруствер окопа, а их кровь уже обильно пролилась на эту землю.
Потери убитыми и ранеными в трех дивизиях первого эшелона дошли до двадцати пяти процентов. Потери второго – порядка десяти процентов, и ведь атаки еще не было. Однако менять что-либо поздно. Выхода иного просто нет, раз уж Кондратенко не хочет наступать. А такое количество орудий и использование флота могли говорить только о том, что операция не может проводиться силами одной только дивизии Фока. При мысли о том, что здесь может быть сосредоточен практически весь гарнизон Порт-Артура, Кодама хищно улыбнулся. Замечательно. Даже в этом случае они имеют трехкратное превосходство: не успели русские подвезти много войск, их и у Куропаткина недостаточно, просто каким-то образом им стало известно о готовящемся наступлении, и они решили его сорвать.
Решение принято сразу же, как сделалось понятно об отсутствии активности со стороны русских. Вновь потекли в передовые окопы стрелки, готовясь начать наступление. Батареи спешно приводились в порядок, чтобы обрушить свой огонь на противника. Окончательно рассвело, солнечные лучи разметали утреннюю дымку, и взмыли над землей аэростаты, чтобы вести корректировку артиллерийского огня. Прошло два часа после намеченного для начала артподготовки – и наконец воздух вздрогнул от залпа сотен орудий.

Нет, не хотят эти японцы ничему учиться. Опять притащили сюда аэростаты, на этот раз три, ну да людей у Кима хватит, главное – что они расположены в глубоком тылу, а здесь с войсками попроще: основная их масса выдвинута вперед. Вот аэростаты поползли вверх, значит, осталось недолго. Если удастся все сделать столь же скрытно, как это было и раньше, японцам еще предстоит поломать голову над тем, как защитники крепости умудрялись сбивать их аэростаты.
Выстрел! Резкий росчерк трассера. Расцветающий высоко в небе огненный цветок. Падающие на землю пылающие останки. Картина, повторившаяся трижды. Становится окончательно понятно, что имеет место русская диверсия, хотя способ остается неизвестным. И опять полуслепые японские артиллеристы против зрячих русских.
Ким быстро стекает с холма и прячет винтовку в заранее подготовленный тайник. Вот в его руках вместо оружия тяжелая поклажа, которую необходимо доставить домой. Конечно, есть возможность столкнуться с военным патрулем, но таковая есть всегда, и зачастую эти встречи очень опасны, так как все зависит от того, в каком настроении будут солдаты. Бывали случаи, и убивали, самого Кима не раз и не два избивали – просто так, походя, от делать нечего. Но парень терпел. Скрипел зубами, изнывал от клокотавшей в нем злобы, но терпел. И вот сегодня его терпение вознаграждено.
Японские собаки получают свое сполна. Ему удалось раздобыть точные сведения, а японцы пусть еще поищут своего вестового. Кстати, никакого самурайского духа в нем и близко не оказалось, раскололся очень быстро, да так тараторил, что Ким едва успевал понимать, о чем ему вещает пленник. Нет, жизнь это ему не спасло, а вот от дальнейших мучений, избавило.
– Эй, ты! А ну стой!
Недаром бабушка все время повторяла: никогда не думай о плохом – оно и не случится. Патруль. Трое всадников. Не иначе как услышали выстрел, а не увидеть полыхнувшего аэростата – это вообще слепым нужно быть. Свели ли они это воедино, пока непонятно, так что даже если и начнут мять бока, придется опять терпеть.
– Да, господин, – смиренно поклонившись, как и подобает перед солдатами великой Японии, откликнулся Ким.
– Ты кто такой? Откуда? Что тут делаешь? – сурово сдвинув брови, поинтересовался всадник с капральскими нашивками.
– Я – Арым, из Яньцзюанцзы, возвращаюсь домой. Я был носильщиком у солдат, а теперь меня отпустили домой. Сказали, чтобы возвращался, когда стрельбы не станет, а пока носильщики не нужны.
– А чего ты с холма спускался?
– Интересно было посмотреть, но оттуда ничего не видно. А когда в небе взорвалась эта штука, сильно испугался.
– Господин капрал, врет он все. Он русский шпион. Вы же видели, как и я, тот росчерк в небе – я уверен, что он был с этого холма. Скорее всего, какая-то шутиха, на которые китайцы такие мастера, а шару много и не надо – одной искры хватит.
– Этот – кореец.
– А какая разница? Позвольте поспрашивать эту свинью, как положено. Вот увидите, что я прав.
– Давай. Если окажешься прав, то награда обеспечена.
Ким, сжавшись в подобострастной позе, сильно замешанной на ужасе, охватившем бедного корейца, внутренне весь изготовился к схватке.
Эти что-то видели и, похоже, сделали правильные выводы. Знай они о существовании трассирующих пуль – тут же обо всем догадались бы, если даже без этой информации были близки к разгадке. Правда, будь здесь возможность разговаривать и решить таким образом хоть что-либо, можно было разбить эту теорию на раз. Здесь и слишком большое расстояние, на котором невозможно удержать точное прицеливание, чтобы попасть в такую маленькую цель, здесь и невозможность маленькой шутихи пролететь так далеко, а большая будет выглядеть иначе, здесь и отсутствие дымного шлейфа, и слишком низкая скорость шутихи. Одним словом, выдвинуть можно было очень много контраргументов, вот только кавалеристы и не думали интересоваться, возможно или невозможно: в том, что он имеет к этому отношение, они ничуть не сомневались. Ну ошибутся – и что с того? Одним недочеловеком больше, одним меньше – какая разница.
Ким понял, что на этот раз обойтись простыми тумаками не получится, а если так, то и изображать из себя увальня в дальнейшем нет никакого смысла. Главное – чтобы они все слезли с коней. Напрасные тревоги: как видно, фигура сильного молодого человека проступала, даже несмотря на развевающиеся свободные лохмотья. Все трое японских солдат спешились и быстро обступили корейца. Все, дальше тянуть нельзя, инициатива должна исходить именно от него – это непреложный закон противостояния одиночки группе.
Никаких столь любимых в восточных единоборствах стоек, перетекающих поз, выверенных, четких, красивых и завораживающих движений, походящих на странный притягивающий взор танец. Ничего близкого. Только смертоносная эффективность, скупые резкие движения, ничего лишнего, каждый удар направлен если не на мгновенную смерть, то как минимум на увечье, чтобы вывести противника из боя хотя бы кратковременно, – добить можно и позже.
Рука корейца, словно атакующая кобра, метнулась навстречу самому опасному из тройки. Почему он самый опасный? А на войне просто так, за красивые глазки, капралами не становятся, это по меньшей мере невыгодно офицерам, которые за своих капралов и сержантов держатся как за самое драгоценное имущество. Удар костяшками согнутых пальцев пришелся именно туда, куда и целил Ким, сдерживать его он не пытался, а потому в том, что у повалившегося на землю и хрипящего начальника патруля перебита трахея, даже не сомневался.
Ким стремительно шагнул вперед, переступая через повалившегося противника, двое других только-только сообразили, что произошло нечто такое, чего они, собственно, не ожидали. Один из солдат потянул из ножен меч, второй бросился на врага, намереваясь достать его ногой. Ким присел под удар, слегка подавшись вперед, и нанес сокрушительный удар кулаком в пах. Да-а, как видно, японскому парню такое обхождение не понравилось, потому как его крик практически тут же перешел в тонкое сипение и хрип, а сам нападающий сжался от скрючившей его боли, сотрясаясь всем телом.
Еще не успев полностью подняться, Ким уже был вынужден уклоняться от третьего, решившего достать его мечом. Ему едва удалось уйти в сторону – клинок просвистел буквально у самого уха и даже слегка рассек плечо, но вот большего добиться японец не смог, так как, продолжая движение, кореец с разворота нанес удар ногой в основание шеи противника, отчего его буквально снесло и опрокинуло на землю. Добить обездвиженных противников – дело нескольких секунд, а потом – уходить. Раствориться как можно быстрее, хватит на сегодня испытывать судьбу.
– Опять пошли.
Солдат, по всему видно, не первогодок: не будь войны – так, наверное, уже дома был бы, вспахивая родимый клин, внимательно вглядывается в поле перед траншеями. Из-за висящей сплошной пеленой пыли и все время вздымающихся султанов разрывов видно плохо, но рассмотреть происходящее впереди все же можно. От проволочного заграждения уже ничего не осталось – частью порвано взрывами снарядов, частью перерублено солдатами в прежние попытки атаковать зарывшихся глубоко в землю русских. Тела многих храбрецов сейчас лежат там, обозначая некую линию, оставшуюся для неприятеля непреодолимой.
Поле перед позициями усеяно трупами и ранеными настолько, что наступающим приходится идти по телам своих товарищей в буквальном смысле этого слова. Цепи атакуют все так же густо: потери ничему не учат этих самураев. В первых рядах почти сплошной стеной идут солдаты, несущие тяжелые стальные щиты, к этим щитоносцам стараются жаться остальные, так как эта нехитрая конструкция гарантирует защиту хотя бы от пулеметов и винтовок. Если случится шрапнель или осколки снарядов, тоже вполне защищают, вот только если разрыв будет впереди и как минимум в нескольких метрах, а так – снесет взрывной волной, и никакие осколки не нужны.
Словно в подтверждение мыслей солдата, перед самыми рядами наступающих и в их порядках начинают рваться мины – как видно, наблюдатели минометчиков даром времени не теряют, – вскоре в дело вступают и артиллеристы. Полевые пушки за сегодняшний день намолотили ничуть не меньше минометов, и стрельба у них очень даже слаженная, а потом умудряются обстреливать врага, даже когда ему остается до позиций сотня шагов. Всякий раз русские стрелки со страхом взирали на работу пушкарей, каждое мгновение ожидая, что вот-вот снаряд упадет в их ряды. Но нет, ни одного подобного случая пока не было. Но до чего же боязно, когда разрывы все приближаются и приближаются.
– Сашко, давай в блиндаж за нашими, неча там отсиживаться.
– Ага, понял, – задорно улыбнувшись, с горящими глазами на запыленном с грязными разводами лице, парнишка тут же юркнул в ход сообщения.
Но вскоре он вернулся, и от былого задора не осталось и следа. Лицо бледное, губа трясется, глаза навыкате. Видно, что силится что-то сказать, но слова застревают в горле, и дышит с трудом, с непередаваемым хрипом.
– Ты чего, Сашко? Ранило? – Ветеран озабоченно осматривает молодого, но на грязной одежде нет никаких разводов крови. Стало быть, цел.
– Там… Там…
– Да говори ты, итить твою.
– Там всех наших… Там блиндаж…
– Быть того не может. Как же так-то? Ведь сказывали, что японцу нипочем не поломать блиндажи. А точно все мертвые-то?
– Там все лежат, кровищи столько, а еще крики… Я испугался – и сюда.
– А ну пошли.
Представшая картина никак не радовала. Все верно, перекрытие блиндажа не выдержало, вот только не весь взвод погиб, это парнишке со страху показалось. Но погибших было и впрямь много, а еще больше побитых. А вот и унтер. Жив, только повязку на голову накладывают.
– Саватеич, японцы поперли.
– У, твари, неймется им, – страдальчески поморщился старый унтер. – Сашко, чего губой трясешь, разыщи его благородие и доложи, что от третьего взвода и половины не осталось, да санитаров сюда направь. Все ли понял?
– Так точно!
– И чего тогда стоишь? Бегом! Братцы, все, кто может держать оружие, давайте на передок, некогда раненых собирать. Вяткин, возьми пулемет, Петюня, к нему вторым номером. Шевелись, братцы…
Тут взгляд старого унтера задержался на одном из раненых, беспомощно взирающем на своего начальника. От этого в сердце старого вояки закралось сомнение – а прав ли он, что оставляет без помощи своих товарищей? Видно, это отразилось на его лице, так как понявший все верно солдат, превозмогая боль, ободряюще улыбнулся и прохрипел:
– Все верно, Саватеич… Иначе никак… Идите… Мы тут… Сами… Идите.
– Вы это… Держитесь тут. Чего замерли! Давайте, братцы! Пошли! Не допустим сюда японца – тем парней и спасем.
Около полутора десятков солдат, бросив последний взгляд на тех, кто оставался без помощи, сжав до боли зубы последовали за унтером. Раненых надо бы обиходить, не то и те, кто может выжить, богу душу отдадут, – но кто будет японца держать? А тот уже осатанел. И немудрено: столько-то боевых товарищей потерять.

– Ваше превосходительство, наши передовые цепи в центре смогли ворваться во вражеские окопы!
– Я вижу, – перекатывая желваки, бросил Кодама, который устроил свой НП на наньшанских высотах, в центре позиций.
Его взгляд прикован к окопам русских, где сейчас постепенно расползаются, заполняя траншеи, японские солдаты. Дело уже к вечеру, но видно все еще хорошо. Он видит, как русские, значительно уступая японцам, продолжают сражаться, и там, где еще есть защитники, они сдерживают наступающих. В одном месте получился затор, устроенный пулеметчиком, который напрочь закупорил проход. Но разъяренные солдаты выскакивают из траншеи и бегут поверху, русский замечает опасность и открывает по ним огонь. Как видно, хороший стрелок, так как минимум десяток падает, сраженный им, остальные залегают и начинают в него стрелять из винтовок. Пока солдат отвлекся, другие продвигаются по траншее, вскоре все же его пулемет замолкает.
Кодама скользит взглядом дальше. Оптика приближает хорошо, а потому ему видно все практически в деталях. Вон солдат, судя по всему, еще совсем молодой, поднимает руки, но японские стрелки словно не замечают этого – валят русского на землю, и штыки впиваются в незащищенное тело. Еще перед началом войны было решено, что война будет протекать по всем европейским канонам, согласно Женевской конвенции: Японии было необходимо, чтобы ее признали страны-лидеры, – не только признали, но и приняли в свое сообщество. В последнее же время пленных практически не было: рассвирепевшие солдаты попросту добивали раненых прямо на поле боя, и это наблюдалось не только здесь и сейчас, это было и при Вафангоу, и при Инкоу. Осуждал ли Кодама их за это? Нет.
Как можно осуждать солдат, которые по большому счету бьются не за императора, не за Родину, а за своих же боевых товарищей. Им не оставалось ничего другого, как биться, чтобы выжить и помочь сделать это другим, таким же бедолагам, которым не повезло оказаться на войне. Это там, в метрополии, люди в военной форме гордо пыжились и рассуждали о долге и чести, здесь, на полях сражений, от этой напыщенности не оставалось и следа – здесь они сражались за себя, за то, чтобы иметь шанс вернуться домой и обнять своих родных. В конце концов, нет смысла обряжать волка в овечью шкуру, потому что натура все едино возьмет свое.
Его взгляд скользит дальше. Участок, захваченный солдатами четвертой дивизии, пока разрастается. Но ее обескровленным частям не получится развить успех: им удалось ворваться в русские порядки, а вот двигаться дальше сил уже не оставалось. Однако на это способны вливающиеся следом части третьей дивизии. Поэтому брешь продолжает разрастаться.

Санитары так и не появились. С передка какое-то время слышалась отчаянная пальба, затем выстрелы практически затихли, и только пулемет продолжал огрызаться короткими, а порой и длинными очередями. Но вскоре замолчал и он. Солдат, еще не отдавая себе отчета, стал ощупывать свой пояс, наконец его пальцы, залитые его же кровью – все это время он зажимал рану на животе, – нащупали то, что искали. Небольшой брезентовый подсумок, какие появились совсем недавно: в них солдаты хранили гранаты. Одну он израсходовал еще во время прошлой атаки, а вот эта оставалась.
С трудом удалось открыть клапан и извлечь ребристое чугунное яйцо. Пальцы не слушались, а потому отогнуть усики чеки никак не получалось. В отчаянии стрелок поднял гранату ко рту и вцепился в кольцо зубами. Последним отчаянным усилием он потянул руку с зажатым смертоносным гостинцем – и мягкий металл подался-таки, разгибаясь и вытягиваясь из отверстия в запале. Ну, слава богу, не то уж думал, за непонюх табаку… А так очень даже ничего… Так можно…
Несколько низкорослых солдат с перекошенными от злобы лицами появились совершенно неожиданно, стремительно продвигаясь по ходу сообщения. Стрелок только успел удивиться своим чувствам – ведь знал же, что вот-вот появятся, знал и готовился, а поди ж ты, удивился.
– Чего скалишься морда. Ы-ы-ы-х-х.
Японский тесак по самую рукоять ушел в грудь солдата, вырывая последний стон и хрип, вот только губы искривило не страдание, а злорадный оскал. Рука разжалась, выпуская гранату.
Взрыв!
На общем фоне творящегося он не был чем-то примечательным – в общем-то, по большому счету остался незамеченным, – но этот заштатный случай стоил нескольких русских и японских жизней.

– Ваше превосходительство, передовые траншеи в центре заняты противником. Им удалось захватить три дзота. Брешь постоянно растет, противник продвигается вверх по склонам, еще немного – и линия обороны будет прорвана окончательно.
– Насколько мне помнится, вы с Александром Викторовичем имели план действий на этот случай.
Генерал Фок погиб этим утром, когда решил воспользоваться затишьем и проверить состояние передовой линии. Случайный, можно сказать, шальной на фоне общего затишья, снаряд разорвался прямо под лошадью генерала. Тот прожил еще примерно с полчаса, но рана оказалась смертельной. Кондратенко тут же назначил на должность командира дивизии Надеина, но общее руководство боем взял все же в свои руки. Что ни говори, но дивизия только номинально вела бой. В нем уже принимали участие соединения кораблей, крепостная артиллерия, практически вся наличествующая на Квантуне полевая артиллерия, были задействованы даже полевые китайские пушки, к которым приставили расчеты, собранные с береговых батарей, где оставалась едва ли половина личного состава.
– Так точно, – подтвердил подполковник Дмитриевский, уловив взгляд Надеина.
– Хорошо. Приступайте к отводу частей.
Двое суток русским удавалось сдерживать натиск японцев, нанеся им просто огромные потери, пространство между передовыми траншеями было буквально усеяно трупами наступающих, и это несмотря на ураганный артиллерийский обстрел со стороны противника, который применил и осадные орудия.
За это время удалось привести к молчанию множество вражеских батарей. В этом плане очень хорошо поработали морячки – как на бронепоездах, так и на море. На левом фланге действовали пять канонерок при поддержке восьми миноносцев, вдали на глубокой воде маячили крейсеры: Макаров не хотел давать противнику ни единого шанса, нанести флоту хоть какие-то потери. На правом, в заливе Джонок, встали сразу три крейсера. Огонь всех морских сил осуществлялся посредством корректировки с базы бронепоездов. Кондратенко не видел необходимости в том, чтобы вмешиваться в их деятельность, – в конце концов, они неплохо справлялись со своей работой. Настолько, что на флангах японцы так и не смогли добиться сколь-нибудь значимых результатов. А вот в центре к исходу второго дня их упорство все же было вознаграждено.
Как ни много батарей противника было приведено к молчанию, но их все еще оставалось достаточно, чтобы взломать оборонительную линию. Уже начали опускаться сумерки, когда русские все же были вынуждены начать отвод войск на вторую линию, оставляя заслоны, активно поддерживаемые артиллерией. Роман Исидорович вынужден был признать, что Фок в свое время даром времени не терял: подразделения действовали довольно слаженно, осуществляя именно отход, но не убегая сломя голову. Впрочем, японцы, похоже, на сегодня выдохлись и не были в состоянии атаковать и дальше.

Противник не выдохся. Проведя реорганизацию в самые сжатые сроки, японцы начали атаку уже в час пополуночи. Проходила она в полном молчании, без артподготовки, с максимальной маскировкой. Японским стрелкам таким образом удалось подойти довольно близко. Свою роль здесь сыграла и темная ночь с затянутым облаками небосводом. Но как бы то ни было, когда до русских окопов оставалась примерно сотня шагов, кому-то из наблюдателей что-то показалось, и он выпустил осветительную ракету: ввиду малого числа их экономили и применяли только в крайнем случае. Этот именно таким и оказался.
В бледном свете падающего огонька наблюдатели тут же рассмотрели густые цепи наступающих. В небо полетели ракеты и на других участках. Поднялась тревога, и солдаты устремились в передовые траншеи. Все же противника заметили слишком поздно – японские стрелки уже резали проволоку заграждений, когда были обнаружены, но это не было критичным. Личный состав отводился в блиндажи, находящиеся во второй линии траншей, – эдак и людям есть где отдохнуть, и на случай внезапного артиллерийского налета солдаты будут в укрытии. В первой линии оставались только по три наблюдателя от каждого взвода, которые внимательно осматривали подступы к позициям. В случае внезапной атаки упор делался на доты, которым предстояло принять на пулеметы основной напор, по меньшей мере вначале. Здешние обитатели никуда не уходили, благо и места для отдыха имелись, и защита здесь была куда как более надежная, чем в блиндажах. Эти бетонные сооружения были под силу разве только морскому калибру, причем не среднему.
Буквально за минуту солдаты были уже на позициях. К этому моменту небо уже полыхало от беспрерывно запускаемых в него осветительных ракет. Все пространство перед траншеями было залито бледным светом и причудливым набором самых разнообразных теней, отбрасываемых в разные стороны. От этой игры света и тени глаза начинали буквально слезиться, но несмотря на это, противник был достаточно хорошо различим, и по нему можно было вести прицельный огонь. Пулеметы, захлебываясь, хлестали по наступающим фронтальным и фланговым огнем, сметая наступающих чуть не взводами. Ударили орудия и минометы.
Как там говорят – филиал АДА? Это, пожалуй, точнее всего может охарактеризовать то, что сейчас творилось перед нангалинскими позициями. Беспрерывные всполохи выстрелов – иные просто искры, сверкнувшие в ночи, это винтовки, другие – мечущиеся на конце стволов языки пламени – это уже пулеметы. Резкие всполохи и вздыбливаемая в неровном свете осветительных ракет и прожекторов земля – это уже артиллерия. А перед этой огненной стеной и между султанами вздымаемой земли – мечущиеся люди. Поначалу они еще рвались вперед, но постепенно в их рядах становилось все меньше и меньше слаженности, все больше хаотичности, пока они наконец не стали сновать в творящемся вокруг аду, окончательно потеряв голову. Люди гибли в огромных количествах, не видя выхода из творящегося вокруг, так как попросту потеряли ориентацию.
Рассвет. Теперь уже поле перед нангалинскими позициями было усеяно телами наступающих. Но японское командование и не думает отказываться от дальнейшего наступления. У него имеется только один шанс взломать русскую оборону, опрокинуть обороняющиеся части и буквально на плечах отходящих войск ворваться в Артур, так как если этого не удастся сделать, то крепости им уже не взять, – ведь там тоже эти проклятые укрепления, и, как видно, к их возведению русские относятся очень серьезно. Кто-то очень сильно ошибся, докладывая в Генеральный штаб о неподготовленности русских оборонительных сооружений. Если они здесь, на значительном удалении от крепости, практически непреодолимы, то что говорить о самом Порт-Артуре?..

– Все, сдается мне, япошки выдохлись.
– Думаешь?
– Уверен, Семен. Ты как, готов?
– Я – как пионер, всегда готов, – не выдержав, хохотнул Семен.
Штурм русских позиций продолжался уже четвертые сутки. Все это время японское командование раз за разом бросало войска в самоубийственные атаки, вводя в дело все новые и новые части. Иные подразделения попросту прекратили свое существование, в иных едва ли оставалось по десять процентов от первоначальной численности. Японские стрелки подобно самоубийцам бросались в смертельные атаки, каждый раз вплотную приближаясь к позициям русских. Казалось бы, еще немного, еще самую малость – пехота ворвется в траншеи, а уже потом ее никому не удержать. Тот момент, когда они смогут сойтись в штыковой, будет смертельным приговором для русских, как это уже было на тафаншинских позициях. Но этого не происходило.
Самый лучший результат – это подобравшиеся вплотную несколько рот на левом фланге: там русские временно остались без поддержки моряков, ушедших для пополнения боезапаса. Однако этот успех оказался иллюзорным. Как только противник приблизился на дистанцию броска гранаты, в рядах нападающих начали рваться снаряды этой карманной артиллерии. Тяжелые чугунные осколки выкашивали людей ничуть не хуже пулеметов или артиллерии – при удачном попадании одна такая граната могла поразить до десятка солдат.
И вот наконец настал момент, когда количество отчаянных голов значительно поубавилось, они пополнили ряды погибших и раненых. Атаки японцев потеряли ту ярость и накал, что были прежде. Все указывало на то, что противник наконец все же выдохся. Русские же к этому моменту задействовали едва три полка, которые за эти дни были измотаны и избиты, потеряв чуть не половину личного состава, но так и не пропустили через себя наступающего противника. Кондратенко неоднократно был уже готов бросить в дело резервы, но всякий раз командирам обороняющихся полков и их личному составу удавалось выправить положение.
В частях уже началось брожение. Люди четвертые сутки наблюдали за тем, как их товарищи, прилагая огромные усилия, продолжают удерживать позиции, а они в это время отсиживаются в тылу и ничего не предпринимают. Не прибавлял настроения и постоянно текущий с передовой поток раненых, которых после оказания первой помощи тут же грузили в вагоны и отправляли в Артур. Вид израненных товарищей не вносил смятения в сердца солдат, он только разжигал злость. Да что же это творится-то? Вот при Александре Викторовиче, царствие ему небесное… А тут…
– Сережа, а может, ну его? Давай по-быстрому организуем тебе ранение – и иди в госпиталь.
– Ты за кого меня принимаешь, Гризли? Да как ты…
– Не кипятись, Сережа. Хочешь думать обо мне как о наседке – пожалуйста. Но посмотри на это и с другой стороны. Старуха прогибается, якорь ей в седалище, только там, где оказываемся мы. Вот влез Антон в морскую баталию – и от атаки камикадзе вышел только пшик. Влезли мы в события на Квантуне – и топчутся японцы у перешейка, шагу ступить не могут. А нет никого из нас у Куропаткина – и он, зараза, даже при куда меньшей обеспеченности японцев проигрывает им один бой за другим. А что, если нас там обоих накроют? Как тогда будет?
– Значит, о деле думаешь?
– И о деле тоже. А потом, мне будет куда спокойнее, если я буду знать, что, случись что, о наших семьях позаботится не какой-то там дядя, а ты.
– А почему не ты?
– Потому что я изначально поддержал эту затею, потому что я имею куда больший боевой опыт, потому что я, в конце концов, в отличие от тебя, обученный боец.
– Все так, Семен. А как ты думаешь, смогу я после этого жить? Каково оно мне будет, ты об этом подумал? Одно дело, если свалит в бою, приложило, оказался на больничной койке, другое – вот так вот. Э-э, даже не думай, медведь тупорылый. Я тебе тогда пулю в лоб закатаю, а не в плечо.
– Все, все. Нет дурных мыслей. Но неправильно это, Сережа.
– Нормально. А вдруг под напором сразу двоих у нее наступит перелом, и она окончательно сломается? Такого ты не допускаешь?
– После того, что с нами случилось, я уже допускаю все что угодно. Вот только понапрасну рисковать не хочется.
– Посмотри на это и под другим ракурсом. Быть может, именно то, что мы оба премся в эту авантюру в первых рядах, по большому счету и убедило Макарова и Кондратенко в нашей правоте.
– А правы ли мы? Может, это станет гибелью крепости? Вот возьмут самураи и выстоят, а потом ломанутся снова в последний и решительный, а наши не выдержат… Кто сказал, что мы лучше всех знаем, как нужно действовать?
– А я и не говорю, что знаем. Просто мне кажется, что ты был прав. Времени у нас совсем не осталось, направление изначально нами было взято не то, остается ломать через колено. Не знаю, как там будет у японцев, но для нас это и впрямь последний и решительный. Либо она здесь и сегодня переломится, либо все зря – и эта война закончится так, как и положено, только с куда бо́льшими жертвами.
– А ведь если бы ты согласился, у нас был бы еще один гарантированный шанс. Теперь-то мы знаем, как надо действовать. У нас будет целая киноиндустрия, синематографы по всей стране, политагитки, просто патриотические фильмы, документальные фильмы о происходящем за границей, чтобы сбить спесь и тупость с нашей интеллигенции. Наймем кучу борзописцев по всему миру – и пусть клепают статьи на благо России… Нет, откроем свои газеты. Раскроем глаза на наших революционеров. Вон про Ковальского фильм сняли, теперь его переправят в Питер и Москву – не думаю, что народу это понравится. Это же сколько можно наворотить!
– Вот если выживем – займемся. И не смотри на меня так. Если нет – эвон Варламу подробную инструкцию расписали, как, что и зачем.
– Варлам – не то.
– Семен, вот умеешь ты настроения добавить. Тут вот-вот в бой – а он стонет, как раненный поносом в самую… Иди вон лучше займись своим батальоном.
– Ротой.
– Это ты им рассказывай.
Выдвигаться было решено в три эшелона, без артиллерийской подготовки и вообще с минимумом шума. Первым по путям должен был проследовать один паровоз, с двумя добровольцами – они должны были проверить целостность пути. Конечно, парням не позавидуешь, случись путь нарушен, но они знали, на что шли. Далее двигался фронтовой бронепоезд «Стерегущий», ощетинившийся во все стороны орудиями и пулеметами. Уже следом за ним – состав, состоящий из платформ, обложенных мешками с песком, и блиндированных вагонов, которые были изготовлены для КВЖД еще в довоенное время, только у них срезали верхнюю часть, чтобы уменьшить площадь, по которой будет целиться артиллерия, и увеличить свободу маневра, тем более что бронированной была только нижняя часть, до окон.
Далее за этими составами выдвигались «Квантун» и «Ляодун»: на них возлагалась задача по артиллерийской поддержке этого своеобразного десанта. Уже следом за ними шли два состава с первой и второй подвижными батареями – это шестидюймовые мортиры, установленные на обычные двухостные платформы и обложенные шпалами, всего шестнадцать орудий. Их дальности в семь с половиной верст было вполне достаточно для осуществления артиллерийской поддержки.
Корабли с пополненным и даже завышенным боекомплектом уже заняли привычные для них позиции. Но на этот раз в заливе Джонок находилось также четыре броненосца, готовых метать свои фугасы по противнику. Понятно, что снарядов крупного калибра сейчас на эскадре была едва ли половина боекомплекта, но на сегодняшний день ставилось слишком много. На левом фланге были собраны практически все миноносцы, которых должны были дополнить канонерки. Флот намеревался поддержать армию по максимуму. Как говорится, раз пошла такая пьянка, режь последний огурец.
За полночь началось выдвижение войск. Подобно японцам до этого, выдвигались без артиллерийской подготовки, всячески стараясь сохранять скрытность, с тем чтобы приблизиться как можно плотнее. Артиллерия должна была вступить в дело в последний момент – средней предстояло громить тылы, мелкому калибру предписывалась непосредственная поддержка атакующих.
С этой целью от каждой батареи были выдвинуты по два корректировщика, которым было придано аж по два связиста. В этом бою корректировка и связь должны были означать очень много: только от бесперебойной работы этой сцепки зависела эффективность огня. При потере связи и отсутствии свежих данных батареям предписывалось тут же прекращать огонь, чтобы не накрыть свои же части, – больно уж тесно должны были взаимодействовать «боги войны» и «королева полей». Такого до сих пор нигде не было, если не считать единственного случая поддержки атаки под руководством капитана Гобяты. В последние дни русские артиллеристы вели огонь на пределе, вот только свои части при этом находились в траншеях, – сейчас опасность возрастала многократно, так как предстояло все же поддерживать атакующие цепи.

Огонь. Дым. Пыль. Мечущиеся тени в неровном свете ракет и пожара. Нескончаемая трескотня винтовочных выстрелов, перемежаемых весьма часто слышимыми свирепыми пулеметными очередями. Тяжкие вздохи разрывов.
– Ура-а-а!!!
– Банза-а-ай!!!
– Полундра-а!!!
На маленьком пятачке промежуточной станции творится просто невообразимое: русский – японец, едва разобрав, кто перед ним, бросается в схватку очертя голову, напрочь позабыв об инстинкте самосохранения. Достать! Порвать! Вцепиться в глотку! Ни страха, ни сомнений – одна только ярость рукопашной схватки.
– Сергей Владимирович! Куда?!
– Достали уже. То Семен, теперь еще и ты. В няньки нанялся?! А может, позабыл, кто тут командир?!
– Не забыл я ничего. А только не дело командиру поперед подчиненных в атаку ходить. Вы головой думайте, а не маузером направо и налево машите. За вами эвон сотня парней стоит. Ставьте задачу.
– Дело говорит Фролов, – выдохнул присевший рядом старый унтер Никодимыч. Вот вроде и в штыки принял нового начальника, а как время пришло и предложили остаться на «Квантуне», не удержался – рванул за подпоручиком на «Стерегущий». – Надумали что, ваш бродь? Дак скажите.
В принципе в настоящий момент все шло так, как и планировалось, и каких-либо изменений в намеченный план вносить смысла не было. Рота Гаврилова зачищала окрестности станции – десант бронепоезда захватывал саму станцию. Хотя что тут захватывать? Кирпичное здание самой станции, водокачка, разгрузочная платформа, и рядом с ней – вытянутое каменное здание склада и притулившаяся с боку каморка станционных рабочих, вот, пожалуй, и все хозяйство. Не было ни мастерских, ни депо, ни вагонов, одни только голые железнодорожные пути и стре́лки.
– Да ничего нового. Нужно срочно захватывать здание станции: если штаб здесь – то в нем. Времени нет совсем.
– Сделаем. Только там ить енералы, – все же высказал сомнение моряк.
– А нам откуда знать? Темень. Делать все, как учили: в здание сначала граната – и только потом входить, кто сдастся – вязать, нет – гасить.
– Ясно. Эгей, братва. Второй взвод у бронепоезда! Первый – к станции, гранат не жалеть! Полундра-а!!!
– Полундра-а!!!
– Чего копытом землю роешь? Давай за ними, – толкнул в плечо Фролова Сергей.
– Там есть кому заняться, – возразил ветеран, внимательно осматриваясь по сторонам.
Со стороны передовой нарастала канонада, с моря ударил калибр. Орудия бронепоезда и китайские пушки на платформах садили не переставая по обнаруженным неподалеку батареям. Туда же бежали взводы из роты Семена. Минометы со звонкими хлопками посылали мины одну за другой, поддерживая наступление других взводов в сторону водокачки, за которой, собственно, и заканчивается территория станции.
С момента, как они ворвались на станцию Кинчжоу, не прошло и пяти минут – все было кончено. Японцы еще держались в здании станции, но огонь оттуда был все какой-то несолидный – такое впечатление, что отстреливались только из револьверов. Наконец внутри ухнули взрывами несколько гранат, заброшенных десантниками, и во все проемы полезли как тараканы морячки в лихо заломленных беретах. Были, правда, и те, кто имел каски, но большинство все же предпочитало целесообразности лихость.
Ну что ты будешь делать – видать, это у морячков все же в крови. Взять хоть Вторую мировую. Уж насколько к тому времени была доказана целесообразность касок, уже в армейскую форму матросов обрядили, а они, как только атака, пилотку в сторону, каску к черту, бескозырку на темечко, ленты в зубы – и айда с «полундрой». Так чего же требовать от этих-то!
– Жив, Сережа?
– А сам-то не видишь?
– Ты что, еврей – вопросом на вопрос отвечать?
– Семен!
– Ладно тебе, – задорно засмеялся гигант. – Фролов?..
– Не извольте беспокоиться, приглядываю.
– Молоток. Так, Сережа, давай-ка теперь будем определяться, что дальше. Сейчас они в себя придут и попрут своего командующего выручать.
– Ты все напутал. Тебе к командиру бронепоезда.
– Ваше благородие, господина лейтенанта ранило… – Молодой морячок словно поджидал этого момента и материализовался перед офицерами как из-под земли.
– Что с ним? – не скрывая волнения, поинтересовался Звонарев – как видно, вступать в командование ему никак не блажило.
– Дак снаряд аккурат в тендер саданул, да напротив командира. Контузило его, никак в себя не придет, без сознания.
– Все, Сережа, времени нет. – Как видно, Гаврилов все же был прав.
– А что тут решать, Семен? Все решено еще перед выходом на бронепоезде, изменений никаких. Твой поезд пусть отводят в тупик, у здания станции, там разгрузочная платформа будет дополнительной защитой. Туда же и передовой паровоз – прицепите сзади, так что, если случись, будет замена. Центральную ветку будем использовать для маневра бронепоезда. По своим людям определяйся сам.
– Ну по плану, значит, по плану. Да десант свой лучше определи в здание станции. Моих людей едва на периметр хватит, так что твои орлы – единственный резерв.
– Понял.
– Сам – в бронепоезд. Да не смотри на меня так. Кто-то должен этой махиной командовать, а десантом и унтер скомандует.
– Согласен, – скрепя сердце согласился Сергей. – Значит, так, Николай, со мной останется Филя, – понимая, что без присмотра его не оставят, начал раздавать команды Звонарев. – Никодимыч берет на себя командование десантом, ты – принимаешь первый взвод вместо него.
– Ваш бродь, так что взяли мы ентих субчиков, вот только их там чуть не десяток одних енералов.
– Всех побили? – забеспокоился Сергей.
– Как можно! Тех, кто сдался, и раненых взяли. Куда их?
– Всех в десантный вагон, к ним четверых в охрану. Политесы разводить некогда, потому вяжи их к ядреной матери, только не тех, кто серьезно ранен.
– Понимание имеем.
– И еще – четверых пулеметчиков на бронепоезд.
– Ясно.
– Фролов берет первый взвод, ты – команду над десантом. Расположитесь в здании станции. Поступаешь в распоряжение господина подпоручика Гаврилова.
– Ясно.
– И еще. Если увижу кого без каски – в нарядах сгною.
– Есть. Разрешите идти?
– Давай.
Все шло настолько удачно, что страшно было даже думать на эту тему, чтобы не дай бог не накликать беды. Но беда – это дело такое, смотря что под этим подразумевать. Вот если, к примеру, атака сразу двух полков и не беда вовсе, а вроде как и ожидаемое развитие событий, то что тогда беда? Три полка? А интересно, разница сильно большая, когда едва ли пять сотен выходят против шести тысяч? Тут уж, пожалуй, тысячей больше, тысячей меньше – разница невелика.
Но есть разница или нет, а тем не менее на станцию навалилось именно три полка с трех различных направлений, да еще и со стороны позиций вот-вот должны были подтянуться отходящие части. Конечно, высокая концентрация автоматического оружия, то обстоятельство, что оказавшиеся поблизости батареи удалось фактически уничтожить, а точнее, поснимать замки, еще в начале, значительно упрощали дело, но не так чтобы и очень.
Не прошло и пятнадцати минут с момента прорыва составов на станцию, которая как бы находилась во вполне глубоком тылу, как на наглецов, позволивших себе подобное, навалились со всех сторон.

– Ориентир три, право пятьдесят, офицер.
– Вижу.
Выстрел!
– Ориентир два, право тридцать, дальше двадцать, сержант.
Команда была четкой – в первую очередь выбивать офицеров, лишая подразделения противника руководства, а только потом переключаться на сержантов. Но Иван со своим корректировщиком работал уже не первый день, а потому если он направляет на сержанта, пренебрегая офицерами, знать, так надо. Большинство сержантов обладают боевым опытом, и зачастую именно они руководят повседневной жизнью подразделения, а уж в бою и подавно.
Сержанта якут нашел практически сразу – немудрено, что корректировщик выбрал его: тот пытался прятаться и активно жестикулировал, направляя действия взвода. Дельный, как видно, сержант, явно ветеран и в переделках бывал не раз. Опять же успел оценить русских стрелков и их привычку выкашивать в первую очередь комсостав – складки местности он использует довольно грамотно. Не реши Иван забраться на водокачку – так, скорее всего, его и не заметили бы. Но они засели именно на водокачке. Выстрел!
– Ориентир пять, право десять, ближе пять, рядовой.
– Белены объелся?!
– Делай!
Иван быстро перемещает оптику и выискивает примерное местонахождение выбранной корректировщиком цели. Да нет, не объелся он ничего. Этот, похоже, что-то заметил и очень так внимательно поглядывает на водокачку. Ага, обернулся к товарищу. Ну уж нет, шалишь, больно позиция хорошая, да и менять ее под огнем, когда противник наступает… Выстрел! Выстрел! Выстрел! Паренек и ближайшие его соседи по цепи уткнулись лицом в песок или откинулись на спину. Этим санитары уже без надобности. А не надо быть таким глазастым. Опять же соседей подвел – кто его знает, может, успел чего рассказать. Иван быстро затолкал в приемник патроны, дослал затвор.
– Готов.
– Ориентир четыре, право пятнадцать, офицер.
Опять оптика заскользила по полю боя. Это уже третья атака, японцы сумели перенаправить сюда как минимум три батареи и садили из орудий нещадно. Одновременно наседая так, что нет никакой мочи удержать этих аспидов, – больно густо лезут. У Ивана уже плечо болит, а уж у него-то практика о-го-го, и в голове нехорошие мысли: не мало ли патронов он с собой взял?
Он успел снять офицера, когда в район водокачки подкатил бронепоезд. Вырвавшись за позиции обороняющихся, он продвинулся вперед, садя из нескольких пулеметов с обоих бортов, сметая атакующих и в который раз отправляя их восвояси. В него бьют из орудий, но пока все без толку: не дается японцам «Стерегущий». Отогнав очередную волну, стальная змея потянулась обратно и вскоре втянулась на территорию станции, а затем поползла дальше. Как видно, с тылу тоже невесело.

В это невозможно было поверить, но это было! Сто тысяч! Японцы бросили на узкий перешеек сто тысяч солдат, осадную и полевую артиллерию. Они собрали в один могучий кулак практически все, на что была способна полевая армия в Маньчжурии, но не смогли преодолеть рубежа, возведенного русскими. Знойные дни и прохладные ночи, проведенные в беспрестанных работах, тысячи тонн перелопаченного грунта, сотни литров пота, обильно пролитого в эту землю тысячами русских и китайцев, не пропали даром. Цена всех этих усилий сейчас стояла перед глазами Кондратенко, который прибыл на станцию Тафаншин, от которой, впрочем, не осталось ни одной постройки: они были снесены еще по приказу генерала Фока. Дальше начальнику сухопутной обороны продвинуться не дали: офицеры и солдаты попросту заступили ему дорогу – иди и дерись с ними. Всеобщее мнение высказал один старый унтер-стрелок с обвисшими усами:
– Неча вам там делать, ваше превосходительство, эвон у вас штаб, пошлите – все обскажут как есть, а эдак… Лександр Викторович тожа неробкого десятку был, а и на него нашелся шальной снаряд.
Нечего сказать, весьма вольное обращение к офицерам, а уж к генералу… Но Кондратенко не стал наказывать старого вояку и осадил других офицеров. Мало того – остался там, где ему заступил дорогу унтер. Он вдруг осознал, что солдаты смотрят на него так же, как еще совсем недавно на Фока. Генерал, подаривший им победу – не просто победу, а разгромивший почти втрое превосходящего противника. А чего вы хотите, солдаты – они тоже массы, а массам нужен лидер, и желательно в героическом ореоле: за таким легче идти, выполняя приказ такого, проще принять смерть. Хотя можно ли так сказать о смерти? С другой стороны, а почему нет…
Роман Исидорович взглянул на колонну пленных, двигающуюся под конвоем русских стрелков. Нескончаемая вереница – захоти они разбежаться, непонятно, как их будет удерживать жидкая цепочка конвоиров. Одно радовало: у них сейчас нет даже перочинных ножей, а потому они не столь опасны. Опять же отчаянные сорвиголовы в своей большей массе погибли в боях или сейчас лежали раненые.
Паровозный гудок заставил Кондратенко отвлечься от созерцания картины препровождения в тыл пленных. Паровоз со стороны Цзиньчжоу? Ах да, туда ведь убыло несколько составов – и бронепоезда, и подвижные батареи, и состав с десантной ротой. Что же, поезд – это дело такое… Надо посторониться. Генерал вместе со штабными офицерами отъехал немного в сторону и взглянул на медленно проходящий состав. На площадках сейчас не было шпал – их скинули за ненадобностью, так как сейчас было необходимо высвободить как можно большее пространство. Все платформы были завалены ранеными, русскими и японцами вперемешку, картина уже знакомая: русские санитары и врачи не делали различий между своими и чужими, оказывая помощь по мере сложности ранений. Японских солдат было гораздо больше. Господи, да где же их всех располагать? Опять главный врач начнет клевать по поводу недостатка коек и персонала.
Ага, а вот и «Стерегущий». Не рано ли в тыл подался? Там вроде еще есть очаги сопротивления – хотя многие из попавших в окружение войск сдались, некоторые продолжали сражаться, даже будучи в плотном кольце и избиваемые артиллерией. Некоторые части сумели отойти и избежать полного разгрома, хотя и их потрепали изрядно. В настоящий момент около двух дивизий более или менее организованно откатывались по направлению к Бицзиво. В остальном налицо было полное отсутствие общего руководства, разве только на уровне полков, но дивизиями точно никто не командовал. Неужели налет десанта был столь удачным?
Нет, молодцы все же морячки. При случае дебоширы из первых, в атаку с задором и блеском в глазах. Вон сейчас стрелки, ворча сердито отряхиваются, осматривают свое нехитрое хозяйство, с нескрываемой досадой разглядывая прорехи в обмундировании, или устало утирают обильно выступающий пот, – жарковато все же, а эти горланят песню, да так, что перекрывают шум паровоза, оглашая все окрест. Разухабисто так поют, да все про себя, любимых:

Мчался поезд, ветер поднимая,
Наступала грозная броня.
И летели наземь самураи
Под напором стали и огня.

А вот ничуть не бывало. Ни Звонарев, ни Гаврилов к этому опусу не имели никакого отношения – мало того, услышав разухабистую гармонь и саму песнь, друзья едва не уронили наземь челюсти.
При виде генерала бронепоезд остановился, песня оборвалась, и из тендера выскочил подпоручик Звонарев. Вид бодрый, хотя и не сказать, что не озабоченный.
– Ваше превосходительство, сводный десантный батальон с поставленной задачей справился.
– Вижу, что справились, – спустившись с коня и пожимая руку Сергею, с улыбкой произнес Кондратенко. – Судя по тому, как протекал бой, вам удалось накрыть штаб Ноги?
– Не только, ваше превосходительство. В тот момент, когда мы начали контратаку, в штабе третьей армии как раз проводилось совещание по передислокации войск. Там присутствовали все командиры дивизий и их начальники штабов, за исключением двух дивизий, временно отведенных в тыл. Это они на данный момент организованно отходят, сумели вывезти и часть артиллерии. Нашим сейчас не до них – выставили полк в качестве заслона и продолжают подчищать.
– Это мне известно. А вот то, что вам удалось захватить практически все командование армии… Кстати, все члены штаба живы?
– Прошу прощения, ваше превосходительство, но члены штаба оказали отчаянное сопротивление. Общая ситуация была такова, что вести длительные переговоры мы не могли, да и не сдались бы они так просто. Одним словом, после отказа сдаться мы предприняли штурм. Некоторые погибли, некоторые получили ранения, но большинство захвачено. Они сейчас в десантном вагоне, под охраной. Собственно, по этой причине и двигаюсь в тыл.
– Ноги?
– Погиб.
– Кодама?
– Ни царапины.
Кондратенко не удержался и тут же направился к десантному вагону. Ему еще ни разу не доводилось бывать внутри бронепоездов, а потому низкие потолки произвели несколько негативное впечатление: росточка он все же был немаленького. Сразу припомнилось то, что этот самый Звонарев настаивал на том, чтобы на бронепоезда назначали только низкорослых моряков. При мысли об этом Роман Исидорович невольно улыбнулся. Он прекрасно помнил, что, когда он наблюдал экипажи, в строю замерли сплошь чудо-богатыри. Вот и эти, что охраняют пленных, косая сажень в плечах, стоят согнувшись чуть не в три погибели. Но улыбка тут же слетела с его лица, когда в полумраке стального помещения он увидел пленных.
С ранеными было все в порядке. Им оказали медицинскую помощь, и они лежали на расстеленных шинелях. Мертвые члены штаба также были здесь и лежали отдельно, а вот те, кто не имел ранений или имел легкие, были связаны, причем не было различий ни между младшими офицерами, ни даже самим Кодамой, которого Роман Исидорович тут же узнал, так как помнил его по встрече, когда тот посещал Приамурье и Маньчжурию еще перед войной, – весьма запоминающееся лицо.
– Подпоручик, что это?!
– Ваше превосходительство, в боевой…
– Вы что себе позволяете?! Немедленно развязать!
– Есть.
Дублировать команды не потребовалось: моряки, охранявшие пленников, тут же бросились выполнять приказ генерала. Не прошло и минуты, как все были развязаны. Кодама, потирая затекшие руки, все время внимательно смотрел на Кондратенко.
– Благодарю, ваше превосходительство, – медленно проговаривая слова, с характерным акцентом произнес генерал. – Не стоит сердиться на офицера, который просто выполняет свой долг. Сегодня мы враги, он действует соответственно.
– Не враги, а противники. А что касается пут – так их нет на рядовых, которых в настоящий момент препровождают в тыл, – отчего они должны быть на вас? Я официально приношу свои извинения за недостойное поведение нашего офицера и обещаю, что он понесет заслуженное наказание.
– Я принимаю ваши извинения от своего лица и от лица моих офицеров. Но еще раз прошу не наказывать этого молодого человека: он просто выполнял свой долг.
– Долг можно выполнять по-разному, в том числе и так, чтобы это не задевало чести и достоинства офицера. Капитан Свойский.
– Я, ваше превосходительство.
– Сопроводите пленных на станцию Нангалин и разместите их в моем составе, позаботьтесь о надлежащей медицинской помощи и обеспечении всем необходимым.
– Есть.
– Ваше превосходительство, прошу прощения, но вынужден вас оставить: мне надлежит заняться делами.
– Разумеется, – не скрывая горечи, согласился Кодама.
А какие дела могли быть у Кондратенко, как не добивание японской армии? Счастливчик Ноги, ему не пришлось испытать горечи поражения – он погиб, как и подобает солдату, в бою. Ему же оставалось только выполнить ритуал настоящего самурая.
– Сергей Владимирович, что вы себе позволяете? – когда они уже были снаружи, вновь набросился Кондратенко.
– Воевать с вероломным противником, если вы не возражаете. Ведь это они, а не мы напали на нас ночью, без объявления войны.
– Это, – Кондратенко, не скрывая раздражения, кивнул в сторону стального вагона, где остались пленные, – военнопленные, мало того – высшие офицеры противной стороны.
– Мне их стоит обнять и расцеловать, ваше превосходительство?
– Как видно, до вас не доходит. По поводу пленения штаба будет проведено самое тщательное расследование, и если выяснится, что в вооруженном нападении не было необходимости, то…
– Ваше превосходительство, вы это сейчас серьезно? Вы собираетесь отдать приказ расследовать действия мои и моих подчиненных?
– Разумеется.
А что тут скажешь. Солдаты рвут друг друга на части, причем в буквальном смысле этого слова, когда доходит до рукопашной, а их превосходительствам остается только, сохраняя политес, раскланяться и принять одному у другого клинок в знак капитуляции. Сказать, что Звонарев был ошарашен, – это не сказать ничего: он был просто в шоке.
Стало быть, расследование. Ладно, пусть расследование, но чтобы он и дальше служил… Да нате выкусите. Как видно, дебилизм с подставой своих же военных под молотки в угоду политике и мнению просвещенной Европы в России не в период развала СССР родился – он всегда был.

Глава 7
«Мы пойдем другим путем…»

– Антон… – Светлана, ничего не понимая, смотрела на мужа, который горящим взглядом пожирал жену с радостной улыбкой на губах. Растерянность вскоре сменилась осознанием, потом на лице супруги обозначилось ликование: – Антон!!! А-а-а-а!!!
Светлана, вереща как маленькая девочка, которой Дедушка Мороз положил под елку столь вожделенную куклу, о которой она грезила чуть не наяву, повисла на шее мужа, едва не перекрыв ему дыхание. Девочка оказалась весьма неслабенькой, а по виду и не скажешь – утонченная и миниатюрная.
– Светик, моя радость, ты меня…
Больше произнести ни слова у него не получилось, так как его тут же утопили в вихре суматошных поцелуев. Атаке губ любимого существа подверглось буквально все: глаза, уши – Господи, что она там-то забыла, – нос, губы – этим, как ни странно, досталось меньше всего, – лоб, щеки, подбородок. Антон даже усомнился: закончится ли все это?
Вообще-то он ожидал иной реакции, была даже мысль сначала посетить Варлама и отправить его, так сказать, подготовить почву. Но все эти благие намерения истаяли как утренний туман, едва он оказался на владивостокской земле. Его словно магнитом неудержимо потянуло домой, к жене. Боже, как же он по ней соскучился – так, что голова в этот момент соображала мало. Как ни странно, понимание пришло только тогда, когда он подвергся неожиданной и сметающей все на своем пути атаке жены.
Наконец остыв, супруги смогли пройти в гостиную. Светлана, спохватившись, тут же упорхнула на кухню: муж с дороги, его нужно кормить. Антон осмотрелся. Все как и прежде, ничто не изменилось. Светлана так и не завела прислуги, управляясь по хозяйству сама. Узнают конкуренты – засмеют: миллионер, а обеспечить дом прислугой не в состоянии, дома своего не имеет, живет в каком-то непрезентабельном обычном доме, да еще и принадлежащем тестю. Ну и пусть их. Все будет, потом, а сейчас ему было несказанно приятно, что о нем проявляет заботу лично его ненаглядная, – остальное мелко и несущественно. Подумать только, его не было здесь всего-то ничего, а казалось, что прошла целая вечность. И жена как-то изменилась, или это только показалось? Да что могло измениться-то за какие-то четыре месяца!
Обед прошел именно так, как и ожидал Антон. Светлана ни к чему не притронулась, заявив, что сыта, и, пристроившись напротив мужа, положив подбородок на ладошки, словно ребенок, наблюдала за тем, как насыщается ее мужчина. Выглядела она при этом настолько забавно, настолько умилительно, что у Антона даже сердце зашлось.
Трапеза была без изысков, но сытной. Обычный такой обед – первое, второе, третье, а вот на десерт у него были другие планы. Бо-о-ольшие планы на огро-омный такой десерт. Он едва сумел сдержаться, чтобы запихать в себя остатки еды: Света переживала, если он плохо ел. Ей маменька всегда говорила, что если у мужчины плохой аппетит, то либо он болен, либо чем-то недоволен, третьего не дано, либо это и не мужчина вовсе.
Наконец он скользнул из-за стола и, легко подхватив жену, как янычар, умыкнувший невольницу, потащил ее в спальню. Светлана поначалу забавно болтала ножками, оглашая комнаты родительского дома веселым верещанием, но, когда поняла, куда ее тащат, вдруг стала серьезной и крепко вцепилась в шею мужа, прижавшись к нему всем телом. Антон тут же почувствовал, что настроение у жены резко изменилось, и, отстранившись – ну насколько возможно, – взглянул в ее тут же ставшее серьезным лицо:
– Что-то случилось, малыш?
– Антош, только не обижайся, пожалуйста, но нельзя.
– А-а-а, ну нельзя так нельзя, – разочарованно вздохнул Песчанин, подозревая, что правильно все понял.
– Нет, Антош, это не то. Понимаешь, доктор сказал, что лучше пока воздержаться: после твоего отъезда я сильно перенервничала, и это может быть опасным.
– Да что случилось-то? – Антон теперь уже обеспокоенно смотрел на жену, которая, пребывая в растерянности, ослабила хватку и позволила ему слегка отстраниться. Он уже не первый год жил в этом мире или в этом времени, а потому уровень медицины ему в принципе был известен: наряду с гениальными решениями и открытиями, полное невежество в простейших вещах – ну для конца двадцатого века. Так что вполне заурядная для его времени женская болячка здесь могла иметь весьма фатальные последствия.
– У нас будет маленький, – с оттенком грусти, что приходится разочаровывать мужа, и в то же время светясь каким-то внутренним светом, столь присущим всем будущим матерям, произнесла Света.
Ну конечно! Господи, он все не мог понять, что не так со Светой, – ему даже показалось, что она слегка поправилась… Да кой черт показалось – естественно, поправилась. Так это что же получается…
– Света…
– Ага.
– Да ведь это же… Светка-а-а!!!
Вот теперь ее отпустило. Ну да, разочаровала мужа – тот вон весь извелся, – она прекрасно видела, что держится, только чтобы не обидеть ее, а потому быстро, как изголодавшийся, разделался с обедом. Но, как видно, новость унесла прочь все дурные мысли. А почему это дурные? Ничего не дурные. Просто не ко времени – ну да, время еще будет. А сейчас можно и о другом спросить. Поговорить-то о чем-то надо.
– Ну, раз с этим выяснили, рассказывай: как съездил? Как там Магадан, Авеково? Как они перезимовали? Мне тут рассказывали, что японцы могут захотеть захватить Камчатку и те места, – мол, там, с одной стороны, глухомань, а с другой – очень выгодные предприятия, и Россия, случись, защитить их не сможет.
– Какой Магадан? При чем тут Магадан?
Антон просто опешил от вопроса жены. А потом вдруг понял. Все верно: так уж сложилось, что писем он не писал, никогда не писал, даже маме, когда учился в училище, так что для него наличие такого вида связи, как переписка, просто не существовало. Поэтому, даже когда появилась возможность отправлять из Артура личную корреспонденцию, он попросту не воспользовался этим, а потом забот хватало и других. Но вот Сергей, и в особенности Семен, писали регулярно. Получается, что из писем не явствовало, что он в Артуре, или…
– Света, а какие у тебя отношения с Леной и Аней?
– А к чему ты это спросил? – немало удивилась она перемене темы. – Хорошие отношения, и даже замечательные, правда, они все еще сердятся на тебя. Но, когда стали получать письма от Сергея Владимировича и Семена Андреевича, вроде оттаяли. Немного.
– Они тебе ничего не рассказывали?
– Нет. А что они должны были мне рассказать?
– Да так, ничего. Не обращай внимания.
– Так как там Магадан?
– А что Магадан? Там все в полном порядке. Все предприятия работают на полную.
– Откуда же вы взяли рабочих? Ведь тебе запретили вывозить наемных из Владивостока?..
– Ты опять стала интересоваться моими делами? Ладно, не дуйся. С рабочими определились на месте – как выяснилось, их там вполне достаточно.
В этот момент в дверь позвонили, и Светлана, легко соскочив с колен мужа, направилась к двери, озорно оглядываясь через плечо.
– Вот видишь, как иногда полезно быть в положении, а то сейчас занимались бы непотребством в неурочный час.
– Кто сказал, что это непотребство? – только и успел бросить вдогонку жене Антон. – Нормальная потребность, и даже очень нужная, – закончил он, бурча себе под нос.
Кто бы сомневался. Ну, раз уж отношения у женщин сохранились на прежнем уровне, то забросить свою молодую подругу старшие товарки никак не могли. Лена, как всегда, появилась подобно шквалу, с ходу пройдя в гостиную, на ходу снимая шляпку и о чем-то там вещая, – о чем, Антон так и не разобрал, так как был рад слышать столь родные голоса из далекого далека. Господи, как же давно это было! Но веселое щебетание тут же прекратилось, едва она увидела Антона.
– Антон?
– Здравствуй, Лена.
– Антон? – Ага, и Звонарева тут. Ох, что-то это все ему напоминает.
– Здравствуй, Анечка.
– Здравствуй. Ах да. «Светлана» ведь уже час как в порту стоит. Не думала, что, выйдя из Артура, яхта направится еще и в Магадан.
– «Светлана» в порту?
– Можно подумать, ты не знаешь?
– Да нет. Я прибыл на другом корабле.
– Значит, так совпало, – пожав плечами, констатировала Аня.
Что-то ее отношение ему совсем не нравилось. Какое-то безразличное. Ну да и черт с ним, не враждебное – и слава богу.
– Писем из Артура нет?
– Есть. И не только нам. Они собрали все скопившиеся на почте письма и доставили во Владивосток – папа, наверное, сейчас за голову хватается, не зная, как разгрести такую кучу, – все же улыбнулась Звонарева при упоминании об отце, работающем в почтовом ведомстве.
– А мне не было? – поинтересовалась Света.
– Как же. Вот потому мы и прибежали – не захотели, чтобы матрос с яхты их нес. Хотим почитать с тобой, – с улыбкой доставая пухлый конверт, проговорила Лена.
– От папы и мамы?
– Ну не от Антона же в самом-то деле, – фыркнула Анна.
Господи, да успокоится ли она когда-нибудь?
– Ладно, дамы, если позволите, то не буду вам мешать. Схожу на завод, посещу НИИ – займусь, одним словом, чем-нибудь, чтобы не смущать вашей женской компании.
– Не хочешь узнать, что пишут твои друзья? – спросила Аня, и, как понял Антон, тон ее явно поменялся в более теплую сторону, – не иначе как первый шаг к примирению. – Мы специально не читали: хотели почитать все вместе. Конечно, мы не рассчитывали, что ты окажешься здесь, но раз уж так вышло…
– Извините, дела. Вы мне потом все обстоятельно обскажете.
Дорога до здания управления времени заняла немного, так что уже совсем скоро он поднимался по лестнице в кабинет, который занимал Варлам. Судя по всему, он был вполне лоялен к друзьям и не лукавил в том разговоре перед отъездом Антона. Будь иначе – женщины волновались бы куда больше, а может, они попросту не были в курсе. Ладно, чего теперь-то гадать: он на месте, разберется.
Дверь поддалась легко и совершенно бесшумно. За ней обозначился тамбурок, обитый дерматином со слоем ваты под ним: подобным образом были оборудованы все рабочие кабинеты службы, подведомственной Варламу: безопасность – она и есть безопасность, подобный подход помогал предотвратить прослушивание. Стены кабинета были обиты декоративными деревянными рейками, вот только пространство за ними было напичкано паклей, так что вариант с приставленным с противоположной стороны стаканом также не работал.
В самом кабинете – ничего лишнего. Большой несгораемый шкаф в углу – такие были у всех руководителей, а в службе безопасности в каждом кабинете. Влетело в копеечку, но безопасность вообще штука недешевая, чего уж там. Напротив окна – большой письменный стол, стоит так, что сидящий за ним обращен спиной к окну и лицом к двери. К нему в форме буквы «Т» приставлен еще один – он поуже, но подлиннее, с двумя рядами стульев по обеим сторонам. У стены справа вдоль всей стены – книжный шкаф: не все бумаги хранятся в сейфе, а бумаг в ведомстве Варлама хватает.
Если документы, которым надлежало храниться, особо не умещаются в личные сейфы, есть секретка, сплошь заставленная металлическими шкафами, – там бумаги сваливаются уже в общие папки или ячейки согласно тематики. Эдакая секретная картотека. Поначалу Варламов стонал и кряхтел, не раз и не два поминал прежнюю жизнь и божился, что вот все бросит и вернется к былому житью-бытью, благо денег у него в достатке. Это происходило всякий раз, когда он вдруг осознавал, что бумаг становится еще больше. Но слова так и оставались словами: в работу он втянулся и иной жизни уже просто не представлял.
Хозяин кабинета, как и ожидалось, сидел за своим столом – будь иначе, дверь была бы не просто закрыта, а еще и опечатана пластилином в эдакой латунной чашечке. Такая нехитрая приспособа по сей день используется – ну в смысле и в конце двадцатого века будет весьма распространена. За приставным столом сидел молодой парень – насколько помнил Антон, звали его Виктор, ближайший помощник Варлама. Смотрят на него во все глаза, словно привидение увидели. Впрочем, «Светлана» прибыла пару часов назад, экипаж там сплошь из ведомства безопасности, так что новости из Артура самые свежайшие. Вот и смотрят как на воскресшего покойника.
– Спокойно, парни. Дышим глубоко и ровно. Это всего лишь я.
– Так, а как же…
– Как видите, выжил.
– Ага… Ясно… Да кой черт, ни черта не ясно.
– Понятно. Значит, пока не разъясню, разговора не получится. Если коротко, то миноносец потопили, меня и двоих матросов, Вахрушева и Малкина, взяли в плен. После того как я оклемался, дал подписку о том, что обязуюсь дальше в войне не участвовать. Вот и отпустили. Правда, ни при каком ручательстве не отпустили ребят. Мы как, Андрей Викторович, сможем организовать им улучшенное содержание? Они мне все же жизнь спасли.
– Да не вопрос, – разулыбался Варлам. – Хоть сам отправлюсь.
– Ага, я так и знал. Нет, в этом необходимости нету – я там сумел воспользоваться своим счетом в представительстве Британского банка, ну и парням счет открыл, так что перебедуют, а там, глядишь, скоро и войне конец.
– Вот как скажете, так и будет.
– Рассказывайте, какие тут у вас новости, а в особенности в Артуре? О моей гибели не нужно. Это я уже знаю.
Новости были не фонтан, да чего уж там – дрянные новости. Нет, в Артуре все вроде обстояло нормально, несмотря на то что со дня на день ожидали штурма укреплений, а может, все уже и случилось. А вот в остальном… В остальном было все хуже некуда. Если японская разведка вкупе с американскими банкирами и в известной ему истории приложили свою руку к первой русской революции, то по всему выходило, что за борьбу с этим злом друзья взялись не с того конца. Это ж какие средства они фактически пустили на ветер! Нет, результат есть, вот только если сейчас срочно не переложить усилия в другом направлении, то беды уже не предотвратить. Не поможет и рождение цесаревича: некоторое время народ еще будет ликовать, но профинансированные революционные партии очень быстро это ликование и надежды сведут на нет. На что способен черный пиар, это понимал даже Антон: хотя от политических технологий он был и далек, но эти самые технологии в той России, которую он застал, были столь разносторонними, грязными и успешными, что их эффективность не могла не броситься в глаза.
По всему выходило, что сказки по поводу немецких денег в Октябрьском перевороте имели под собой реальную основу – об этом, перед тем как провалиться во времени, Антон успел наслушаться и просмотреть документальные фильмы, а вот революция 1905 года как-то была обойдена стороной – может, тема неинтересная, или оставили на закуску.
Значит, нужно срочно начинать забрасывать грязью революционное движение в России. Но как это сделать, если времени не осталось, а соперник имеет значительную фору? Вон Гапон – уже пользуется в столице такой бешеной популярностью, что вряд ли кто сможет с ним соперничать ближайшее время, да что там – ближайшие несколько лет. Все же у человека талант увлекать за собой массы. Насколько ему было известно, этот поп в Санкт-Петербурге появился меньше чем за год до Девятого января и сумел добиться непреложного авторитета среди рабочих. Сильная личность – посредственной такого нипочем не добиться, будь он хоть трижды амбициозен. И как суметь перебороть такого противника и перетянуть массы на свою сторону?
Как-как… А как америкосы завалили Союз? Великая сила искусства. Не каждый может читать, не каждому это интересно, потому и многие листовки иллюстрированы, потому у америкосов и распространены не книги, а комиксы. По всему выходит, что у них бедное воображение и им нужно наглядно показывать, что и как, – да у них даже в комедийных сериалах смехом за кадром показывают: вот, мол, пора смеяться. Если сделать для рабочих доступным синематограф, да показать им то, что нужно… Это же зрелище, причем незабываемое. Да с этим никакие листовки не сравнятся.
– Какие по этому поводу распоряжения поступили от Звонарева и Гаврилова?
– Вот о том мне сейчас Виктор и докладывал, – прокашлявшись, продолжил Варлам. – Хотя вот на части меня режьте, не понимаю – к чему нам это все нужно? Мы, чай, не жандармское управление. Я бы уже давно спровадил этого поляка к жандармам, да только боюсь, нам это аукнется. Проще уж зачистить концы, благо майор сам о себе позаботился, да и их пропажу с нами не свяжут: чисто сработали.
– А я объясню. Если здесь начнется революция, то прольется много крови, очень много, и в нас это ударит в немалой степени. Это не война, где существует вполне реальный шанс заработать, это – революция и гражданская война, а вот в возможность заработать здесь я уже не верю, потому как сменится правительство и государственный строй, – кто знает, куда его унесет. Может, начнется, как было в свое время во Франции, когда головы рубили только за то, что ты родился дворянином или высказал симпатию по отношению к королевской семье. Я знаю, есть множество промышленников и купцов, которые дают деньги революционерам, – некоторые из боязни быть взорванными, иные из жажды перемен, так как им нравится свобода, имеющаяся в «просвещенной Европе» и Америке, вот только нет там никакой свободы, и полицейских в разы больше, чем в России, и всякие стачки и демонстрации там разгоняют без жалости и не гнушаясь использовать оружие, но они и сами не распространяются об этом, и другим не позволяют.
– Дак а почему мы-то?
– А кто, если не мы?
– Ну, есть полиция, жандармы, есть правительство, министры… Мы ведь простые дельцы.
– Лично я – сын своей Родины. Ни я, ни мои друзья и соратники не остались в стороне, и когда пришел час, встали в строй, чтобы бороться за интересы нашей страны. Ты тоже не остался, хотя и не был на фронте. Скольких шпионов с твоей помощью препроводили в застенки?.. Так что ты в этом уже участвуешь. Ладно, давай по полученным распоряжениям.
– Семен Андреевич и Сергей Владимирович направили сюда около двух десятков человек и кое-какое оборудование – уж не знаю, как они все это смогли обставить. Что-то имеется здесь, в том числе и пленки, и синематографическая оснастка. Главным у всей этой оравы – Палухин. Вот уж не думал, что станет таким важным: он, зараза, хотел и передо мной нос задрать – выше просто не могу, – причем прямо с трапа. Мне нужно то-се, пятое-десятое, у меня, мол, приоритет по вашему ведомству… Пришлось охладить.
– Надеюсь, не резко? – тут же забеспокоился Антон. Палухин ему был необходим, необходим как воздух: где он другого спеца в этой области найдет?
– Да нет. Просто сказал, чтобы он засунул свой язык в известное место, и пока я не ознакомлюсь со всеми распоряжениями… А потом уж и решим.
– Это называется «не резко»?
– Вообще-то нет.
– Ясно. Я сейчас в мой кабинет, а ты позаботься о следующем. Немедленно ко мне прибыть Ивану Гансовичу, Белозерову, тебе и Палухину. Нужна объемлющая информация о наличии синематографического оборудования. Пока все.
Цейтнот. Опять этот чертов цейтнот. Господи, да закончится ли это все когда-нибудь! Когда уже он начнет думать головой, а не одним местом? Это каким же нужно быть идиотом, чтобы поверить в то, что маленькая Япония сможет выстоять против России в затяжной войне! Да, потеряли бы русские флот – ну и что с того? Япония просто сама издохла бы, не в состоянии вести войну на истощение. Как там говорится в старой доброй поговорке: пока толстый сохнет – худой издохнет. Как-то вот так. А значит, изначально они подошли к этой проблеме не с того конца: ведь главное было – не победить в войне, а предотвратить революцию. А с этими творцами будущего нужно бороться их же методами: агитацией, обливанием помоями, вытаскиванием НУЖНОЙ ПРАВДЫ из тени, очернением, клеветой. Понадобится – террором, только тихим и неприметным: был человек – и нет человека, так чтобы и следа… не то мучеников можно наплодить выше крыши – иди борись с погибшим борцом за светлое будущее.
– Антон Сергеевич…
– Да-да, это я, Иван Петрович, собственной, так сказать, персоной.
– Но ведь…
– Как видите, жив и здоров, и давайте не будем об этом.
Главный экономист Зиберт не без удивления взирал на творящиеся с Палухиным метаморфозы: было видно, что финансист не любит быть не в курсе чего-то – кругозор у него был весьма разносторонним. Антон тут же это понял, а потому, чтобы глава банка не забивал себе голову ненужными вопросами и занимался своим делом, решил его проинформировать:
– Вот так вот, Иван Гансович, с нашей последней встречи я успел погибнуть и воскреснуть. Возродиться, так сказать, как птица феникс.
– Если вы решили, что у меня будет меньше вопросов, то ошиблись. Вопросов еще больше, – тут же встрепенулся немец.
– Хорошо, обещаю ответить на все, вот только сначала дело, а как выдастся свободная минута – то сразу. Уж до отъезда обещаю поведать вам все. Иван Петрович, к вам это не относится: у вас будет работы выше крыши, с вами мы поговорим, пока будем трястись в поезде.
– В поезде?
– Так, все, отставить разговоры. Иван Гансович, сегодня же свяжитесь с отделениями в столицах и поставьте им задачу найти просторные помещения для показа синематографа вблизи от рабочих слободок, так чтобы они могли вместить не меньше двухсот человек зрителей. Немедленно начать ремонт и оборудование, ряды должны подниматься, так чтобы задние без труда могли наблюдать происходящее на экране. Должна быть хорошая акустика, чтобы хорошо было слышно чтеца. Таких мест должно быть по два в Москве и Петербурге. Начать развешивать афиши, что с первого числа следующего месяца в данных залах в качестве рекламного показа будет крутиться бесплатный синематограф.
– Гхм… Антон Сергеевич, я понимаю, что вы хотите сбить конкуренцию, но поймите правильно: дело это совершенно новое, в бесплатных демонстрациях нет необходимости, оно и без того окажется прибыльным, а если учесть, что Ивану Петровичу удалось добиться очень больших результатов в съемке фильмов, то у концерна просто не будет конкурентов. Поверьте, я знаю, о чем говорю, так как сам человек не впечатлительный, но работы Палухина смотрю с превеликим удовольствием и по нескольку раз.
– Иван Гансович, разве я спрашивал совета, как поступить?
– Нет, но…
– Я вас понял. Но я сейчас только отдаю распоряжения и требую их неукоснительного исполнения. Четыре зала, по два в обеих столицах, и анонс о бесплатном просмотре в течение недели с первого числа. По конкретному выполнению вопросы есть?
– Откуда будет идти финансирование?
– Проблемы с финансами?
– Проблем нет, более того – мы сумели закрыть все кредиты, чтобы не переплачивать процентов, в настоящий момент мы имеем абсолютно свободные полтора миллиона рублей, которые я пока не знаю куда направить.
– Отлично. Полмиллиона сразу переводите в бюджет службы безопасности.
– Оттуда же пойдет и финансирование этой затеи?
– Все правильно.
– Антон Сергеевич, а служба безопасности-то тут при чем? Мы как бы привыкли тратить деньги, а не зарабатывать, – не на шутку разволновался Варламов, сразу почувствовавший, что для него начинается жаркая пора. А что тут скажешь, прав он.
– Потом. Все потом. Иван Гансович, если нет вопросов, то я продолжу. Иван Петрович, вам надлежит подготовить оборудование для укомплектования четырех просмотровых залов – все, что нужно, вплоть до нот. Далее нужна будет подвижная лаборатория, монтажная, одним словом – передвижная киностудия. Все нужно организовать таким образом, чтобы снимать фильмы даже в пути.
– Да как же…
– А вот так, как будто спектакль. Потребуется оборудовать несколько вагонов. Я предполагаю, что три, а еще иметь складской вагон для декораций и мастерской. Мы будем в пути двадцать дней – за это время успеем кое-что снять. Анатолий Михайлович, это полностью ложится на ваши плечи. Потребуются не просто вагоны, а большие, изготовьте их из четырехосных платформ, что используются под уголь.
– Хорошо, – спокойно кивнул директор завода.
– Как все это переделать – вот Иван Петрович, с ним и разбирайтесь, что да к чему. Только помните: время.
– Хорошо.
Как видно, Белозеров был готов к любому развитию ситуации – наверное, попривык, работая в таком странном месте. Опять же за эти годы, молодой инженер успел превратиться в зрелого рассудительного мужчину с недюжинной хваткой. Антон был вынужден признать, что, окажись этот человек в Порт-Артуре, тамошние предприятия работали бы с куда большей отдачей. Нет, Зимов вполне справлялся, но Белозеров мог дать ему сто очков вперед: повышение производительности в полтора раза – это минимум. Сегодня в Маньчжурской армии каждый десятый снаряд был концерновским, в войска уже поставлено две сотни пулеметов, уже два месяца, как заработал патронный цех, и все это под руководством Белозерова, без каких-либо понуканий со стороны учредителей концерна, благодаря его единолично принятому решению.
– Но у нас может и не оказаться всего необходимого в достаточном количестве, – встрепенулся Палухин.
– Иван Гансович? – Антон обернулся к финансисту.
– Не вижу причин для беспокойства. Я так понимаю, что в запасе есть примерно месяц, – пусть подает список, наши представители успеют все закупить в Европе и доставить в Россию еще до вашего прибытия.
– Я так понимаю, судя по количеству людей на борту «Светланы», вы вывезли практически всю свою труппу?
Палухин только кивнул, сразу давая понять, что необходимость переговорить с людьми о предстоящей поездке он уже уяснил.
Вообще все как-то загорелись задором Антона, схватывая все на лету и стараясь не задавать лишних вопросов. Наконец Антон и Варлам остались одни. Начальник службы безопасности медленно достал портсигар, извлек папиросу и столь же неторопливо прикурил. Антон последовал его примеру, так как травить табачным дымом некурящих не привык, а их перед этим в кабинете было двое.
– Раз уж вы не отпустили меня вместе со всеми, выходит, со мной еще не закончено.
– Правильно понимаешь. Итак. Свяжешься со своими людьми в обеих столицах. Пусть все поставят с ног на уши, пусть носом землю роют, подкупают, угрожают, но вытащат всю подноготную на этого святого отца Гапона. Такие люди не могут где-нибудь не наследить.
– А чем он-то опасен? Я понял, что вы хотите надавить на горло революционерам, но он никогда не высказывал политических требований. Он просто отстаивает интересы рабочих.
– Это пока. Дальше будет хуже, потому что аппетит приходит во время еды. В тот момент, когда он осознает, что стоит ему пожелать – и многие тысячи людей пойдут за ним, разве он сумеет устоять?
– Ну вы-то смогли, – не удержавшись, хохотнул Варлам.
– Не смешно. А потом, сколько людей пойдут за мной? Десять тысяч. Хорошо, найдутся сочувствующие – и всего наберется двадцать. А Гапон через месяц-другой сможет вывести на улицу больше ста тысяч. А как ты думаешь – что будет, если на улицу выйдет столько народу?
– Дак в столице не хватит никаких полицейских, чтобы порядок соблюсти, – армию нужно будет привлекать.
– А что будет, если в полицейских и солдат из толпы начнут стрелять?
– Вы думаете…
– Эти твари забрасывают бомбами не только представителей власти: бомбы рвутся в парках отдыха, убивая эксплуататоров, а попросту – мужчин, женщин и детей. Взрывают купцов и промышленников, которые отказываются дать деньги на революционную деятельность. Убивают полицейских, чтобы совершить очередное ограбление почтовой кареты или банка, а потом со спокойной совестью проедают и спускают в варьете и на проституток большую часть этих денег, которые они якобы экспроприируют для революционной борьбы с прогнившим режимом. Неужели, ты думаешь, их остановит то, что кто-то там погибнет? Уверен, что и ты сейчас относишься к этому, как к чему-то постороннему, никоим образом не касающемуся тебя. Не надо отворачивать взгляд, это нормальная реакция. «Моя хата с краю – ничего не знаю…» Так бы ты к этому и относился. Но я ставлю задачу, а ты ее выполняешь, потому что тебе плевать на остальных, только не на тех, кто тебе стал близок и дорог. Ведь так?
– Гхм…
– А вот мне не плевать. Мне не плевать на русских людей, которых хотят использовать заграничные толстосумы, чтобы ослабить Россию и оторвать от нее кусок пожирнее, использовать и выбросить как ненужную вещь. И с этими суками нужно бороться их же методами. Но сейчас нужно предотвратить, а вот потом мы будем бить, бить по самому больному.
– По кошельку?
– Как тебе перспектива быть причастным к разорению какого-нибудь богатейшего дома где-нибудь у черта на куличках – в Германии или в Америке?
– Ох, не зря я с вами связался. Я-то, грешным делом, подумал, что кончится война с Японией – и я могу заскучать, а тут такое…
– Ага. Смотри, как бы все здесь не пришлось оставить на Виктора навсегда, а самому перейти на другое поле.
– Чего это вы про Виктора заговорили?
– Уж не думаешь ли ты, что я тебя здесь оставлю!.. Тоже готовься к поездке.
– Дак об этом я и не думал, но есть кому этим заняться, не волнуйтесь, все будет чин-чином, а Виктор, проныра такая, мне и там понадобится. Опять же думаю десятка два парней с собой забрать. Чую, без силы там делать нечего.
– Правильно понимаешь. И специальное снаряжение не забудь.
– А мы без него никуда. Кстати, нас тут чуть не целый состав набирается – что, отдельный поезд будем фрахтовать?
– Скажешь тоже, состав. Пять-шесть вагонов – это еще не состав. Просто прицепимся к поезду – и айда, чай, в несовершенном мире живем, тут за деньги можно практически все.
– Да-а, Россия…
– При чем тут Россия? Ты думаешь, в других странах по-другому? Я тебя умоляю, все то же самое, просто нужно знать, кому и сколько дать, вот и все, да там, может, еще и хуже, чем у нас.
– Но в любом случае, я так думаю, еще вагон добавляйте.
– Это еще почему?
– Дак Сергей Владимирович еще и человек двадцать раненых вывез на «Светлане». Оно конечно, почитай, все тяжкие, но за время пути подлечатся. Есть моряки, а есть и солдатики, среди них двое – из наших, из отряда Семена Андреевича.
– Ну Сережа… Фронтовики, моряки, участвовавшие в боях…
– А Белозеров-то успеет за неделю оборудовать вагоны. Я так понимаю, что уже на следующей в путь? – сменил тему Варлам.
– За Анатолия Михайловича не переживай, все он успеет, а вот Иван Петрович – творческая натура, этот вполне может закружиться. Больно стал нос задирать, но – специалист, так что пусть куражится.
– Я так понимаю, что основной упор будет на синематограф?
– Ты был на показах? Видел, как люди смотрят и какие потом выходят из зала?
– Признаться, не раз ловил себя на мысли, что они, как дети малые, верят всему, что там показывают. Да что там, я и сам… Гхм…
– Вот то-то и оно. Если начать показывать революционеров не с лучшей стороны, то степень доверия к ним упадет. Вот это на сегодня станет нашим основным оружием. Это и Сергей Владимирович прочувствовал, направляя сюда Палухина. Да если это еще и разбавить фронтовиками… Кстати, что-то Иван Петрович не показался мне человеком проинформированным по поводу предстоящего.
– А он и не проинформирован. Когда вы вошли, мы с Виктором как раз собирались начать изучать целую пачку инструкций от Сергея Владимировича. Уверен, что там все расписано.
– Так ты их не изучил?
– Когда бы я успел?
– Обязательно изучи. Скорее всего, там будет что-то, о чем я даже не подумал: у Сережи не голова, а Дом Советов.
– Хорошо. С поляком-то что делать?
– Вы с ним как работали?
– Жестко.
– Жаль. Открытый процесс совсем не помешал бы, но так нас самих к ответу призовут.
– Это точно.
– Значит…
– Не волнуйтесь, концов не найдут.
Домой он возвращался пешком – хотелось о многом подумать. В своей задумчивости он даже не обратил внимания на то, что его все время опекают двое сопровождающих: Варлам, как видно, слишком близко к сердцу принял известие о его гибели и решил перебдеть.
После того как задачи были поставлены, он, как и обещал, направился к Ивану Гансовичу, чтобы поведать свою историю. Пунктуальный и исполнительный немец уже успел отправить телеграммы с необходимыми распоряжениями и вполне располагал временем для обстоятельной беседы. Время, проведенное в здании банка, было потрачено не зря, так как помимо рассказа Антона они смогли наметить план будущих действий по разорению некоторых банкиров как в Англии, так и в Америке. Песчанин, правда, слегка усомнился, смогут ли они добиться успеха в борьбе с этими акулами финансового моря, но Зиберт только посмеялся над его страхами:
– Если вы позволите мне воспользоваться возможностями ведомства Варламова… Господи, ведь подобная служба – это просто мечта. Это не только безопасность, но и информация, и дезинформация, и незаконные мероприятия… Если служба безопасности приложит максимум усилий в направлениях, которые укажу ей я, а ваш покорный слуга в свою очередь применит кое-какие шаги, – уверяю вас, мы изжарим этих акул на медленном огне. Можно было бы приступать уже сегодня, но я так понимаю, что это слегка не ко времени. Что же, обождем.
Отчего-то Антон не сомневался в том, что это не пустая бравада. Зиберт вообще не любил разбрасываться обещаниями, и если о чем-то заявлял с уверенностью, то в его правоте можно было не сомневаться. А тут он был очень уверен, даже походил на гончую, вставшую на след дичи. Тем более что к господам революционерам у него был свой счет: вся его прошлая жизнь, полная достатка и протекавшая в столице, полетела под откос именно из-за экса, организованного этими «борцами за светлое будущее». Ну а банкиры, на которых он обратил волчий взгляд, были сами виноваты, так как потворствовали им.
Так за размышлениями Песчанин подошел к дому. На улице уже начало темнеть. Неправильно это. Светлана не успела как следует встретить мужа, а он убежал на весь день, теперь вот опять собирается уезжать на неизвестный срок… Конечно, он чувствовал себя виноватым перед женой, но поступить иначе не получалось. Либо он выложится без остатка и добьется победы, либо все зря. Все те жизни, что были положены, их усилия – все зря. И сейчас Сергей и Семен зря рискуют своими жизнями, потому что выигранная война не гарантирует отсутствия в стране волнений и революции. Ну хорошо, не достанутся японцам Порт-Артур и Сахалин, – что это меняет? Да ничего. Главное, что в стране начнутся волнения, которые вполне могут перерасти в первую революцию, а это значит, что они проиграли. У России украдут победу, так как она вынуждена будет пойти на уступки, и результатом войны будет, скорее всего, довоенное положение дел.
К его удивлению, дома он застал всю троицу. Как видно, женщины никуда не уходили, мало того – накрытый к ужину стол говорил о том, что они собираются изрядно задержаться, а то, что ужин еще не начат, – о том, что все ждут возвращения блудного попугая, в смысле Антона.
– Антон… – Едва Светлана взглянула на мужа, как в ее глазах тут же заблестели слезы. Понятно. Стало быть, в этот раз друзья отписались по его поводу, причем, скорее всего, оба разом. Да еще и Петр Афанасьевич – так сказать, контрольный. – Антон, это правда?
– Что правда, малыш? То, что я здесь и я тебя люблю? Самая что ни на есть.
– Я не об этом. Ты был в Артуре?
– А у тебя есть повод не доверять нашим друзьям и твоим родителям?
– Как ты мог! – Света тут же залилась слезами, хотя было видно, что и до этого было выплакано немало, и, прижавшись к его груди, начала орошать влагой его рубашку.
– Ничего не поделаешь. Я не мог рассказывать об этом никому, даже тебе, – нежно поглаживая шелковистые волосы жены, произнес он.
– Значит, когда мы тебя обвиняли, ты готовился к отбытию в уже осажденный Порт-Артур… – Ну вот, теперь и Анечка созрела. Вернее, это случилось уже давно, вот только Антона здесь не было и повиниться было не перед кем. Давайте, родные, а я займу гордую и неприступную позу.
– Девчата, а давайте ужинать, а? – Желание изображать из себя неприступную гордость или уязвленное самолюбие как-то само собой пропало вместе с приходом осознания, что вот с этого момента все будет как прежде.
– Непременно. Только сначала ответь, – не унималась Звонарева.
– Мы ждали начала войны, мы готовились к ней. Я и Семен должны были принять непосредственное участие в боевых действиях. Семен – на суше, я – на море. Именно по этой причине в Порт-Артуре нами были построены механический и судоремонтный заводы, на которых начали производить разработанные в НИИ новинки. Наша задача была только в том, чтобы продвигать их по мере возможностей в море и на суше. Сережа вообще должен был остаться во Владивостоке, обеспечивать тыл и при случае заботу о семьях. Но меня свалила лихорадка, Семен уехал в командировку, в Артур поехать, кроме Сережи, было некому, а потом он взял и призвался.
– Так получается, когда ты приехал сюда…
– Я приехал, чтобы с началом навигации отбыть в Магадан, где находился «Росич» и специалисты для других кораблей.
– Значит, Куршевель и Баден-Баден…
– Леночка, а что я мог вам сказать? Об этом не знало даже командование отряда крейсеров – да что там, вообще никто не знал, кроме адмирала Макарова и Петра Афанасьевича, да и то только потому, что он был назначен командовать соединением, к которому потом присоединился и я.
– Папа? Значит, папа тоже мог…
– Любой мог и все еще может. Идет война, – вздохнул Антон.
– Хорошо. Но все разом пишут, что ты погиб! – устремила вопросительный взгляд на Антона Лена.
– А что им оставалось думать? Вообще-то я предполагаю, что я и команда «Росича» прошли по спискам как без вести пропавшие, но, с другой стороны… Случайность: нас спаслось только трое из всей команды. Парни остались в плену, я дал подписку о том, что больше не буду участвовать в войне, потому что ничего целесообразного в героическом сидении в плену не вижу, а так еще послужу Родине.
– То есть как это? – Анна бросила вопросительный взгляд на Антона. – Ты собираешься поступиться словом чести?
– Ох уж мне эти высокие понятия! Поступился бы, но служить можно по-разному. Мы будем сегодня ужинать, в конце концов, или мне можно готовиться к голодному вечеру?
– Ясно, опять что-то задумал, – ухмыльнувшись, резюмировала Гаврилова. – И когда уезжаешь?
– Через неделю, – вздохнув, был вынужден признать очевидное Антон.
Светлана при этих словах еще крепче вжалась в мужа, прекрасно понимая, что и на этот раз он уедет, оставив ее на попечение старших подруг.

– Особое внимание, Андрей Викторович, обратите на оборонные заводы. Всякие там ткацкие фабрики и тому подобное интереса не представляют. Забастуют – хорошо, нет – и не надо. – Мужчина весьма приятной наружности в светлом пиджаке, с широким галстуком поверх белой рубашки, в последний раз пыхнул папиросой, на мгновение окутавшись облачком дыма, и вальяжно затушил ее в пепельнице.
– Но возможно ли это, Павел Степанович? Ведь на этих заводах размещены заказы для Маньчжурской армии, которая в настоящее время ведет боевые действия. – Второй был выразителен и в знак протеста даже прижал руки к груди. – Забастовка на этих предприятиях приведет к срыву заказов, это – недополученные снаряды, патроны, артиллерия, это может стать причиной гибели русских солдат.
– Ну и что? Все это ляжет не на наши плечи. – Павел Степанович равнодушно пожал плечами и откинулся на спинку кресла. – Это будет поставлено в вину правительству и царскому режиму. Каждая капля русской крови на полях сражения – это лишний гвоздь в гроб самодержавия.
– Я поражен вашим гением, Павел Степанович.
Едва только дверь за собеседником закрылась, из-за занавесей, прикрывающих дверь в соседнюю комнату, появился низкорослый мужчина азиатской внешности, хотя и одетый по последней европейской моде.
– Вы уверены, что этот человек сумеет добиться того, о чем мы с вами говорили, Павел Степанович?
– Разумеется, Токива-сан. Он глуп и до сих пор верит в светлое будущее, но обладает поразительной способностью увлекать массы, люди ему верят и готовы пойти за ним куда угодно.
– Но один и даже два дня забастовок дела не решат, – с сомнением высказался азиат.
– Все будет зависеть от суммы, которую вы готовы вложить в дело революции.
– Как насчет двухсот тысяч? – С этими словами собеседник выложил на стол несколько пачек ассигнаций.
– Значит, кроме беспорядков, будет еще и кровь, а стало быть, дойдет до оружия, которое, кстати, вы нам обещали.
– Оружие уже отгружено на пароход и завтра же выдвигается в Россию. Но как вы собираетесь заставить русских солдат стрелять в своих же?
– Русский – не русский, какая разница, если у тебя есть оружие – ты непременно выстрелишь в того, кто стреляет в тебя.
– Но кто будет стрелять из толпы? Сомневаюсь, что простые рабочие возьмут с собой оружие.
– Разумеется, они его не возьмут. А вот наши товарищи по партии во имя наших революционных идеалов непременно станут стрелять в полицейских и солдат, чтобы напугать их и расчистить дорогу для демонстрантов.
– Их будет так много?
– Разумеется, нет, но даже одного достаточно, чтобы заставить солдат начать стрельбу по людям. Прольется кровь, много крови – и тогда мы призовем народ к борьбе.
– А если прольется мало крови?
– Тогда мы начнем кричать, что пролились реки крови, и опять призовем народ к восстанию. В конце концов, народ – это быдло, он поверит всему, что кричат ему в уши. Не сомневайтесь, Токива-сан, я умею отрабатывать деньги, а уж такие деньги и подавно.
Наконец Павел Степанович остался один и, припав к столу, начал жадно пересчитывать деньги. Очень скоро ему удалось покончить с этим – ассигнации считать у него получалось с фантастической скоростью: как видно, богатая практика. Наконец, когда последняя пачка легла в сейф, в дверь постучали, а затем в комнату вихрем влетела одетая в самое модное платье молодая и красивая девушка.
– Пашенька, котик, ты совсем забросил свою Кети.
– Что ты, моя милая. Просто я был занят.
– Настолько занят, что позабыл о том, что я тебя жду в кафешантане?
– Нет, дорогая, я, разумеется, помнил об этом, но внезапно возникшие дела не позволили мне спуститься к тебе.
– И чем ты был занят?
– Зарабатывал нам деньги на кругосветное путешествие.
– И насколько удачно?
– О-о-о, очень удачно! – Павел Степанович открыл сейф и предъявил для осмотра оставленные азиатом деньги…

– Товарищи!!! Бросайте работу!!! До тех пор, пока не будут выполнены наши требования, мы не станем работать! – Андрей Викторович принял картинную позу с протянутой вперед и вверх рукой. – Сегодня здесь куется наше будущее! Долой эксплуататоров!
– Ты чего тут кричишь! – не выдерживает один из рабочих в стоящей перед трибуной толпе.
– Авдей, погодь, дай послухать, что он баить будет, – одернул его за рукав пиджачка другой рабочий, с умиленным видом слушающий оратора.
– А чего его слушать? Он что – рабочий? – Говоря это, мужчина пробился сквозь толпу и потеснил оратора. – Вы на руки его гляньте, да на одежку: вот оделся вроде как рабочий, а одежа наша ему идет как корове седло. Он жа из энтих, анитиллигентов, что думают, будто знають, что рабочему человеку надо. Нечего его слушать, братцы!
– Опять ты, Авдей. А вдруг он что дельное скажет?
– Дельное говоришь. Вот мой свояк сейчас в Маньжурии, с японцем воюет, а для того, чтобы ему воевать, нужны снаряды. А откуда он их возьмет, если их мы делаем?
– Ну дак сделаем, и отправят твоему свояку те снаряды, не мешай слушать!
– Как жа, отправишь ты! А кто будет их делать, коли вы все тута стоите, а не работаете?!
– А ведь и то верно, братцы! Мой брат тожа на фронте, а чем он воевать будет, если ему заместа оружия с ядреной матерью в бой идти?! А ну гони этого агитатора в шею!..

Опять рядом рвануло – и двоих стрелков, расположившихся на дне окопа, в очередной раз засыпало землей. От близкого разрыва солдаты пригнулись, заодно пряча самокрутки.
– Опять японец садит. И садит, и садит, откуда только снаряды берет. А наши орудия хорошо как на пять вражьих одним выстрелом отвечают, – сокрушенно вздыхает тот солдат, что помельче.
– Ничего, Василь, будет и на нашей улице праздник. Вот подвезут снаряды – и наши вдарят, а там и мы в штыки пойдем. Обделаются еще япошки.
– Как жа, подвезут. А если там забастовка? Ваш брат рабочий любит побунтовать, не то что крестьяне. Слыхал я, как перед войной разные забастовки устраивали.
– Ты говори-говори, да не заговаривайся. Одно дело до войны за свои права стоять, иное дело – война. Рабочий – он нипочем не станет лить воду на мельницу супротивника. Вот мой свояк Авдей работает на заводе – и что ты думаешь, он позволит, чтобы кто-то воду мутил, вместо того чтобы снаряды ладить? Не знаешь ты, о чем говоришь, – нешта они не русские и не православные! Будут снаряды, точно тебе говорю. Просто нужно немного потерпеть. Самую малость…
Народ расходился в сгущающейся ночи, возбужденно гомоня, переговариваясь, пересказывая и бурно обсуждая то, чему только что были свидетелями. Конечно, поздно, но, с другой стороны, работать ведь тоже надо, синема – она только после работы. Понятно, что от отдыха время отнялось, – чтобы попасть на сеанс, пришлось отстоять в очереди – теперь пока до дому доберешься, на сон времени, считай, и не остается. Но этого времени совсем не жаль.
– А этот-то гад – весь из себя такой благообразный, а сам вражина.
– Ага, я как его увидал – подумал, хороший, а он падла: «Прольется кровь – и мы призовем народ к борьбе…»
– Точно, а еще сказал, что станут стрелять в солдат, чтобы они, значит, в рабочих. Тварь.
– Ой, а ты видел, какое платье было у этой Кети? Ну прямо страсть какое красивое, – прижав ладошки к груди, восторженно говорила девушка, идущая в сопровождении молодого парня.
– Ты глянь, как все жизненно… – Это уже зрелый мужик, идущий со старым товарищем. – Вот глянул я на этот самый экран – будто на нашем заводе все проходило.
– Да-а, очень похоже. Вот только насчет забастовки и воды на мельницу японцев – это враки.
– Отчего же?
– Дак сам посуди: до войны-то мы, чай, тоже работали, а где делись все те снаряды?
– Ну дак тратится много.
– Ну-ну. А свояк да в Маньчжурии – прям чудеса.
– И чего ты придираешься? Ты Василя помнишь Прохорова?
– Ну и?..
– А когда его в последний раз видел?
– Дак и не упомню.
– То-то и оно. А он с Макаровым в Порт-Артур уехал, корабли чинить, и сейчас там.
– Слушай, а ты видел афишу. Через три дня будут показывать новый фильм – «По местам стоять» называется. Ты как, пойдешь?
– Конечно. Тем паче что денег пока не берут.
Антон, подперев плечом стену, делал одну нервную затяжку за другой, внимательно вслушиваясь, о чем говорят люди. То, что было показано сейчас на экране, иначе как халтурой и не назовешь. Эту работу не назовет работой не то что какой-то там начинающий режиссер, но даже самый полный профан в кинематографии из живущих в конце двадцатого века. Но для этих людей начала века научно-технического прогресса только что виденное было поистине шедевром, оставившим в них глубокий след. Это было видно по тому, как эмоционально они переживали происходившее на экране. Одни уходили, другие стояли в очереди, времени для отдыха им оставалось все меньше, но зал и не думал закрываться. Он будет работать до тех пор, пока есть посетители. В таком же режиме работают и остальные.
Судя по тому, что он слышал, идея уже начала себя оправдывать – во всяком случае, в головы людей заронилось сомнение. А ведь не все так радостно и безоблачно начиналось. Цензуру едва прошли, так как те настаивали на удалении текста, где упоминалось про самодержавие. Насилу удалось убедить, что это необходимо для сохранения целостности картины и в плане пропаганды.
Удачным ходом было привлечь чтецов субтитров, вот только если в Артуре этим занимался просто беглочитающий и обладающий громким голосом, то здесь Антон настоял, чтобы чтецы умели выразительно декламировать стихи, да еще они не раз и не два просмотрели саму картину, чтобы иметь практику. Так что, по сути, у фильма была озвучка, можно было даже не выводить на экран субтитры, – но картина была целостной, ей предстояло еще и по стране колесить. Сомнительно, что в других синематографических залах будет чтец.
Фильм снимался буквально на коленке, в стахановские сроки. Сорок минут картины было снято за какой-то месяц, и даже меньше. Массовые сцены, сцены на воздухе снимались в спешном порядке во Владивостоке, все остальное – в вагонах. Вообще-то показ планировалось начать с картины «По местам стоять» – фильме о Порт-Артуре, снятом на основе реальных событий, в центре повествования было предательство Ковальского. Он был куда более масштабным, так как снимался на натуре, на реальных кораблях, все события, происходившие на том или ином корабле, на нем и фиксировались. Присутствовала там и батальная сцена, вообще картина была снята качественно, опять же для этого времени, – не «Броненосец «Потемкин», но очень близко к этому, и работа над картиной была вполне вдумчивой. Вот только пускать его в прокат, не показав предварительно его величеству, не получалось, а тот, как назло, никак не мог найти времени. Когда же соизволение было получено, в прокат уже запустили эту сверстанную на скорую руку политагитку. Впрочем, справедливости ради нужно отметить, что и актеры, и вся съемочная группа подошли к вопросу очень серьезно и выкладывались по полной. Сейчас, наблюдая за расходящимися людьми, Антон понимал, что старались они не зря. Они вообще, по сути, были первыми, кто начал снимать игровое кино: это вам не прибытие поезда и не мальчик со шлангом.

– Не надо вертеть головой, Георгий Аполлонович. Увидеть вы все одно ничего не увидите, а так только лишнее беспокойство.
Человек в одеянии священника и с повязкой на глазах перестал вертеть головой. Незримый собеседник прав – бесполезное занятие, повязка из плотной ткани, сидит крепко, не оставляя щелей, даже на переносице, которую хорошо облегает. Он даже не мог определить, имеется ли освещение в помещении, куда его затащили, или нет. В том, что это помещение, он ничуть не сомневался: судя по запахам, не просто какая-то комната, а похоже на подпол. Он связан, ничего не видит, но…
– Помогите!!! Спасите!!! Люди!!! На помощь!!!
Он кричал недолго. Не прошло и минуты, как он бросил эти попытки, так как то, что ему не мешали, говорило только об одном…
– Вот, приятно иметь дело с умным человеком, – усмехнувшись, вновь заговорил неизвестный. – Иные кричат, пока не охрипнут, а вы быстро смекнули, что орать тут бесполезно, только голос посадишь.
– Кто вы? Что вам нужно?
– А вы успокоились, Георгий Аполлонович? К беседе готовы? А то я могу и еще обождать…
– Я готов к беседе. И снимите эту повязку: темно и неуютно.
– А вот этого я сделать не могу. Я ведь и голос изменил, чтобы вы потом его узнать не смогли. – Собеседник не врал: голос его звучал и впрямь как-то неестественно глухо, словно рот прикрыли чем-то, да еще и что-то явно мешало говорившему, из-за чего он слегка шепелявил, – так бывает, когда человек пытается говорить ну, например, с леденцом во рту.
– Стало быть, боитесь меня, – теперь уже ухмыльнулся пленник.
А что, он вполне серьезный противник, стоит только бровью повести – и не один: сотни рабочих пойдут топтать осмелившегося встать на его пути. Рабочие и не то готовы сделать ради Гапона.
– Умный вы, но дурак, ей-богу. Не вас я боюсь, а того, что вы увидите наши лица и сможете узнать при случае. Тогда, выходит, кончать вас надо, а от мертвого толку – что с козла молока.
– Иногда от мертвого нет проблем.
– Это так, но мертвый бесполезен.
– А я вам нужен, – подпустив иронии, проговорил поп.
– Нужен, – не стал отпираться незнакомец. – Но насколько – это уже от вас зависит. Я тут немного порассуждаю, а вы послушайте, хорошо? Вот и ладушки. Так вот, жил-был один поп, который все время считал, что он с его талантами достоин гораздо большего, чем уготовила ему судьба. И тогда он решил взять судьбу в свои руки, так как обладал сильным характером и недюжинным даром убеждения. Он мог убедить кого угодно в чем угодно, мало того – обладал таким обаянием, что буквально влюблял в себя что мужчин, что женщин, последних в особенности. Так вот, начал этот поп устраивать свою жизнь так, как считал нужным, а хотелось ему ни много ни мало стать народным лидером и устроить жизнь рабочих к лучшему. Вот только на рабочих ему было плевать: ему хотелось власти, и чем больше ее шло к нему в руки, тем больше хотелось. Я пока все верно излагаю?
– Если вы пытаетесь описать мое житие, то ничего похожего.
– Ой ли? Два года назад вы влезли в «Собрание русских фабрично-заводских рабочих» – организацию, имеющую полицейские корни и находящуюся под контролем полиции. Но вам удалось подсидеть господина Зубатова и при этом еще остаться с ним в добрых отношениях…
– Я не подсиживал Зубатова…
– Пусть так, – легко согласился незнакомец. – Но вы внесли кардинальные изменения в устав, вы вывели организацию из-под юрисдикции полиции, вы избавились от какого-либо контроля со стороны властей, и сегодня никто не знает, что творится на ваших собраниях, так как обладают только той информацией, которую вы даете сами. Я просто поражаюсь, как вам удалось убедить начальника департамента полиции. У вас на собраниях льются революционные речи, любой доморощенный революционер может выступить перед рабочими, не боясь того, что будет задержан полицией, потому как вы лично приказали гнать в шею любого полицейского или филера, ибо чувствуете поддержку начальника полиции. Дурак он, хотя и при чинах, и с большим опытом работы, – разве ж можно верить пригретой на груди змее?
– Вы из полиции?
– Да боже упаси служить в этой канторе. Не-э-эт, мы из другой организации, а потому можете не переживать, неприятностей вы нам не устроите, а вот мы вам – с легкостью. И информированы мы на порядок лучше, чем департамент полиции. Итак. Нам стало известно, что вы, воспользовавшись тем, что троих рабочих Путиловского завода уволили за прогул и пьянку, решили организовать всеобщую забастовку и организовать массовое шествие. Странно. Откуда такая тяга к защите тунеядцев и пьяниц? Нет, будь это нормальные работяги, еще как-то понять можно, но поднимать массы в защиту этих… Мало того, вы решили воспользоваться моментом и выдвинуть царю политические требования. Вы вообще что о себе возомнили? Вы кем себя считаете? Нет, я не против того, что политическое устройство должно поменяться, но не так же, как хотите сделать это вы и ваши соратники-эсеры. Я надеюсь, вы не в курсе, что на заседании ЦК партии эсеров, было принято решение воспользоваться ситуацией и в случае выхода царя к народу убить его? Надеюсь, вы также не знаете, что в колоннах манифестантов будут находиться боевики, которые станут стрелять в полицейских и солдат, чтобы спровоцировать ответный огонь. Не знаете, что в Россию направлялось оружие с целью организации вооруженного восстания. Я надеюсь, что вам все это неизвестно, потому что если известно, то лучше бы вам не встречаться со мной.
– И что вы сделаете? Убьете меня?
– И сделать из вас мученика? Да ни за что. Для начала вы просто исчезнете, причем со всей кассой организации. Потом поползут разные слухи, в газетах появятся статьи и фотографии – настоящие фотографии, с настоящим Гапоном, предающимся разврату на рабочие деньги. Поверьте, мы умеем убеждать. А когда к вам станут относиться как к дерьму, вы напишете предсмертную записку и повеситесь. Так что так просто вам не умереть – вы будете жить еще пару месяцев, осознавая, что ваше имя опозорено и что вас однозначно ждет смерть. Повторяю, мы – не полиция, а потому нам закон не писан. Мы – такое же дерьмо, что и ваши друзья-революционеры, только нам не нужна кровь своего же народа, а вот ваша – ваша очень даже по вкусу.
– Так чего же вы от меня хотите?
– А ничего. Прекратите допускать на ваши собрания всякую политическую мразь. У вас есть огромный авторитет среди рабочих, вы способны выжать воду даже из камня – так и действуйте на благо людям. Защищайте их права, добивайтесь повышения заработной платы и других привилегий, но не лезьте в политику. Мне известно, что решение о всеобщей забастовке и шествии еще не принято, значит, и отменить его будет просто. О восстановлении на работе этих тунеядцев… Чего уж, лицо нужно держать, вам это удастся без особого труда, талантов у вас предостаточно, и, как я говорил, самый яркий из них – это дар убеждения. И запомните: если вдруг решите все же устроить шествие, то этим постараются воспользоваться бунтовщики, правда безрезультатно, потому как шествия не будет ввиду отсутствия лидера, – а что мы сделаем с вами, я уже рассказал. Буду откровенен: мне бы не хотелось, чтобы такой талантливый человек был потерян для России, – это явилось бы ударом для борьбы рабочих за свои права, вот только не надо путать ее с политической борьбой. Решайте. И не надо пытаться нас обмануть: мы – не охранка, а потому умеем добывать информацию куда лучше ее, и руки у нас абсолютно свободны.
Антон сидел за обшарпанным столом в подвале, на том самом стуле, где буквально только что сидел Гапон, и нервно курил. Тварь, Господи, какая же он тварь. В то, что этот человек стремился облагодетельствовать всех людей и всем сделать хорошо, Песчанин попросту не верил. Тот скорее хотел показать всем, и в первую очередь царю, насколько он значимая фигура, и, чем черт не шутит, стать первым его советником. Чушь? Возможно, кто другой и решил бы именно так, вот только Антону было прекрасно известно, что очень скоро появится такой старец – Распутин. И будет безграмотный крестьянин вертеть царской семьей, как его душе угодно. Были слухи, что вертел он не только семьей, но и царицей лично, но то лишь слухи и домыслы. Суть не в том, что было и как, а в том, что это вполне возможно. Неужели Гапон так четко сумел разгадать царя? А может, им движут исторические примеры – того же Ришелье или Мазарини? Антон был готов поверить в это, но только не в то, что отец Георгий решил покончить с царской семьей: не-э-эт, не того полета птица.
– Все в порядке, Антон Сергеевич. Гостя проводил. Парни вывезут его в лучшем виде.
– Там случайно следов от веревок не осталось?
– Обижаете, – ухмыльнулся Варлам. – Мы свою работу знаем туго.
– Карамельку будешь?
– Кабы мне говорить пришлось, то тогда можно бы, а так – ну его, зубы от них ломит. Думаете, проникся?
– Даже не надейся. Нам еще предстоит с ним встреча. Испугался – это да, но не настолько, чтобы сразу и бесповоротно свернуть с ранее намеченного пути. Так что завтра, край – послезавтра, его нужно будет опять доставить для беседы.
– И зачем вам это все?
– Мне причина ведома, только не проси ее назвать: все одно не поверишь. А вот ты и парни… Почему помогаете мне? Ведь все, что мы делаем, совсем даже незаконно. Потом, я обещал, что с прошлым будет покончено, а вот опять нарушаете закон и ходите по острию.
– Так говорил я уже – мне это интерес к жизни дает: скучно мне, если не по острию. А с вами и риск пожалте, и опять же сволочью последней себя не чувствуешь. Эвон сколько мы всего наворотили до войны – и закон нарушали, и смертушку на руки приняли, и людей без суда какого в ссылку спроваживали, – вот тогда у меня были сомнения. Нет, мысли все бросить не было, а сомнения были. Но как пришла война, да как пошло все на пользу России-матушке, так и плечи мои расправились. Оно вроде как и о себе пеклись, а вроде как и не о себе уже. Так что и сейчас не сомневаюсь: что-то вы ведаете. Вот сейчас скажете, что можете предрекать будущее, – враз поверю. А вы не улыбайтесь. Хотите – верьте, хотите – нет, но вот верю – и все тут.
– Так что же получается, что ради Родины готов на все?
– Вы это… Антон Сергеевич, Родина – оно, конечно, хорошо, и душу греет, когда твоя страна велика и державна, да только не это главное. Главное – это интерес к жизни, а если от этого не только вред получается, то и интерес совсем другой… Вот и парней в ближний круг я из таких подбираю.
– Андрей Викторович, доставили, – в подвал заглянул рослый парень из ближнего окружения Варлама.
– Ведите, – взволнованно бросил Антон на немой взгляд начальника службы безопасности.
– Отчего же ни к шарфу, ни к карамельке не тянетесь, Антон Сергеевич? Стало быть…
– Этому жить незачем.
– Хоть объясните, почему человека жизни лишать будем.
– Так нужно. Не спрашивай почему, но нужно.
Второй «посетитель» был высок, крепкого сложения, в просторной рубахе, перехваченной обычным пояском, в обычных сапогах и просторных штанах. Глаза его были завязаны, но страха он не испытывал, сопротивления не оказывал, хотя по его конвоирам было заметно, что помучиться им пришлось изрядно, пока вразумляли этого крепкого мужика крестьянского вида с длинной жидковатой бородой.
Его подвели к стулу и усадили, тут же примотав ноги к ножкам стула, а тело к спинке. После этого конвоиры вышли, оставив двоих начальников с пленником. Тяжко вздохнув, Антон подошел к мужчине и сдернул с глаз повязку. Ну так и есть – во взгляде нет и тени страха, только любопытство.
– Ты кто? – самоуверенно поинтересовался мужик.
Хм, мало что не трус – так еще и нахал, впрочем, иной и не сумел бы добиться того, чего сумел этот человек. Вернее, сумеет.
– Распутин Григорий Ефимович?
– Да, это я. А ты кто, тать?
Мужик вперил в Антона внимательный взгляд – и Песчанин что-то такое почувствовал. Он не мог бы объяснить, что именно, но вот что-то такое было необъяснимое, – на какой-то момент он почувствовал себя бездушной куклой с тянущимися от него нитями. Марионетка, одним словом. Но это мелькнуло и пропало.
– Раб божий, обшит кожей.
– Кхм, силен, – кивнул каким-то своим мыслям Григорий. Затем взглянул в глаза своему собеседнику и тут же стал походить на обреченного человека, смирившегося со своей судьбой. – Вот как, стало быть. Не увидеть мне, как взойдет солнышко. Чего молчишь? Ить и винить тебе меня не в чем. Да ты и не винишь. Но в правоту свою веришь.
– Верю, – наконец разжал челюсти Антон и потянул из-за отворота пиджака револьвер с уже навернутым на него глушителем. Необходимости в том не было никакой – звук выстрела все одно не вырвется наружу, ну да глушитель уже навернут, не отвинчивать же. Вот только решительности в его действиях не было – он словно сам все еще сомневался, стоит ли это того.
– А ить не это мне на роду написано.
– Тебе-то откуда знать? – не выдержав, хмыкнул Антон.
Ну да, мужик, скорее всего, из знахарей, и гипноз ему подвластен – то-то так смотрел на Песчанина, и даже едва не взял под контроль, но вот в то, что он предсказатель, не верилось ни в какую. Если так, то почему же его заманили в гости и убили? Шалишь, на Кунашире тоже жила бабка-травница, которая хвори лечила наговорами, так что в народных лекарей Антон вполне верил, не отрицал он и наличия предсказателей: природа человеческая неизведана, но верить тому, кто не смог уберечь себя же от смерти… ну уж нет.
– Касаемого меня я видеть не могу, – тяжко вздохнул мужчина. – Только то, что касаемо тех, кто находится окрест меня, а если их житье зависит от меня, то и свою судьбу тогда могу предречь, а через то и попытаться изменить. Было уж такое.
Антону тут же вспомнилось одно из предсказаний Распутина по поводу царской семьи. Он слышал множество его интерпретаций: «Меня не станет – и им не жить», «Покуда я жив – будет жить и династия», «Если в смерти моей будут повинны твои родственники, то ты и близкие твои не проживут и двух лет», – это якобы в беседе с царем. Бог весть, может, и правда, этому человеку что-то открыто, вот только повлиять на решение Антона это никак не могло. Он не знал, будет лучше или хуже, но знал, что будет иначе. Вот и война уже стала близиться к концу, и потери в ней на данный момент на порядок ниже, причем с обеих сторон. В известной ему истории Япония потеряла только под Порт-Артуром около ста десяти тысяч одними убитыми.
– Погоди. – Распутин вскинулся, когда зрачок глушителя уже замер у его лба, но на удивление голос его звучал ровно и сильно. – А ведь твое время еще не пришло… – В голосе крестьянина слышались понимание и убежденность, отчего рука Антона непроизвольно дрогнула. – Помни: убьешь меня – заботиться о НИХ придется тебе, и не сойти с этой дорожки до конца дней своих ни тебе, ни детям твоим, а как сойдут – так и конец придет, только внуки покой и узнают. Сына Григорием назови. Просто поверь. А теперь делай свое дело, коли не можешь иначе.

Эпилог

– Да чего ты как тигр в клетке мечешься? Вот лучше выпей – и тебе полегче будет, и у нас перед глазами мельтешить перестанешь.
Семен плеснул в рюмку коньяку и протянул Антону. Тот остановился, бросил ничего не понимающий взгляд на рюмку, замершую перед его грудью в протянутой руке друга. Постепенно до него дошло, чего, собственно, от него хотят, и он, машинально опрокинув содержимое в себя, даже не почувствовав вкуса, вновь вернулся к своему занятию, продолжая с маниакальным упорством мерить комнату, словно в ней могли появиться лишние метры.
– Так, Сатурну больше не наливать: это же бесполезное уничтожение благородного напитка! – Возмущению Семена не было предела.
– А ты что, для друга коньяка пожалел? – не выдержав, хохотнул Звонарев.
– Не язви, Сережа. Мне для друга ничего не жаль, но видеть, как относятся к такому питью, я не могу. В следующий раз налью ему неразбавленного спирта – ему же все едино, хлещет как воду.
– А-а-а!
Приглушенный женский крик донесся из соседней комнаты, и все присутствующие замерли. Затем Антон, на что-то решившись, рванулся к двустворчатой двери, явно намереваясь войти вовнутрь, но Гаврилов оказался более проворным, да и находился он несколько поближе.
– Ша, командир. Туда нельзя.
– Отойди, Гризли.
– Голову включи. Ну отойду я – и что ты будешь делать? Войдешь и всех порвешь? Так там врагов нет. Примешь на себя часть мук Светланы? Так такое решение принял сам Господь, когда назначил мужчинам в поте лица своего добывать хлеб насущный, а женщинам в муках рожать. Вот она и мучается. А не фиг было мужиков совращать.
– Гризли…
– Не, Антон, даже не уговаривай, нечего тебе там делать. Хочешь еще коньяку?
– А как же «Сатурну больше не наливать»?
– О! Все слышит. Все знает. Ничего, я это как-нибудь переживу. Ну так как, полтинничек?
– Нет, спасибо.
– А-а-а-ы-ы!
– Спокойно, Антон, мы все через это прошли. На, пей.
То, как в очередной раз разделался со своей порцией Антон, вновь не прибавило настроения Семену, но на этот раз он предпочел промолчать. Как видно, шутки никак не могли друга взбодрить, а на коньяк ему было по большому счету плевать. С другой стороны, он чувствовал, что ему сейчас и самому как-то неуютно. Понятно, что и он, и Сергей через это уже прошли, но вот оба волнуются, будто это их жены сейчас там. Нет, они, конечно, там, но, как бы это сказать, не в том качестве. Взгляд на друзей заставил Семена все же улыбнуться. Три тертых мужика, в том числе и Звонарев, который за неполный год службы успел сильно измениться, стоят тут растерянные, словно и не они десятки раз заглядывали смерти в глаза и умудрялись обводить ее вокруг пальца.
Вон Сережа оккупировал кресло в углу и вообще старается помалкивать, а ведь не раз доводилось в штыковую хаживать, смотреть в глаза тому, кто хотел забрать его жизнь, но вместо этого отдал свою. Убить одного в ближнем бою – это далеко не совсем одно и то же, что положить даже роту на расстоянии. Антон тоже имеет самый разносторонний боевой и не только опыт, про самого Семена лучше помолчать. А вот маются здесь, как дети пугливые, тени своей боятся. А как тут не бояться-то? Там все в твоих руках – ну, окажется соперник сильнее и ловчее, так ты все едино имеешь возможность бороться, а что ты можешь сейчас?
– А-а-а-а!!! А-а-а-а!!!
А вот это уже другое дело. Вот это уже звучит как музыка. Это уже не крик боли, и на страдание не похоже, это скорее выражение своего недовольства. А то как же! Сидел себе, сидел в тепле материнской утробы – а тут тебя выдергивают и начинают тыркать. Ну и что, что сам напросился, – а может, он передумал. Детский плач внес некоторую разрядку в нараставшее каждую минуту напряжение. Только взгляд Антона продолжал источать тревогу, так как там находились два дорогих ему человека, которым грозила опасность. Крик здорового ребенка возвестил, что с одним из них вроде бы порядок, но что со вторым?
Дверь приоткрылась, из нее выскользнула Лена, проделав это настолько быстро и проявив такую ловкость и грацию, что никто не успел бросить даже беглого взгляда за ее спину, чтобы увидеть происходящее в комнате. Разумеется, виновником, так сказать, был Антон, но только не он был тем, кто интересовал ее больше всех, поэтому ее взгляд тут же нашел дорогого человека. Меж бровей сразу пролегла суровая складка, Семен же только растерянно развел руками, в которых сжимал бутылку с коньяком и рюмки, – мол, дорогая, я ни при чем, ситуация.
– Ну чего набычился? – это уже к Антону. – Сын у тебя.
– А Света? – растерянно, голосом, полным надежды, спросил он.
– Все нормально. Роды легкие – не роды, а сказка.
– А чего же она? – недовольно фыркнул Сергей, явно испытав облегчение.
– А чего ты хотел? Молодая, в первый раз, да она больше испугалась – от страха, считай, и кричала. Семушка…
– Малыш, вот ей-ей, мы без фанатизма.
– Да ладно. Я не о том. Налей-ка мне. Эх, мужики-мужики, трусливое же вы племя. – Ухмыльнувшись, она залпом опрокинула рюмку и, отдав посуду, скользнула обратно. Понятно, что мужики трусливые, вот только и она что-то не больно-то поморщилась.
– Ну, поздравляю, папаша, – хлопнул Антона по плечу Семен.
– Нашего полку прибыло, – тут же поддержал Сергей. Рука у него стала за это время тверже, что ли… Впрочем, нет ничего удивительного: чай, не бумажки с места на место перекладывал и не ботаников по кабинетам гонял. – Кстати, несусветный папаша, не забудь деда с бабкой поздравить.
– Непременно. Вот завтра с утра отобью им телеграмму.
– Ох и втравил же ты тестя на старости лет: когда теперь внука на руки примут?
А что тут скажешь, прав Звонарев. Петра Афанасьевича по окончании боевых действий мало что произвели в капитаны первого ранга, чем отсрочили его выход на пенсию, – так еще и перевели на Балтийский флот, где ему надлежало заниматься столь милыми его сердцу миноносцами. На этом настоял Макаров, так как, даже если опустить сильную теоретическую составляющую, Науменко за время войны успел приобрести такой практический опыт, что не передать его дальше было бы просто преступлением. У Степана Осиповича были большие, просто грандиозные планы на флот, а потому этого человека он предпочитал держать при себе, так как почитал его за своего ярого сподвижника.
– Как назовешь-то, решил? – и не думал прекращать тормошить друга Семен.
– Григорием.
– Ишь ты, волновался-волновался, а в святцы заглянул, – рассмеялся Звонарев.
– Да не заглядывал я.
– А откуда же тогда знаешь, что по святцам Григорий? Нет, там еще есть, но Григорий – самое подходящее, – одобрительно произнес Сергей.
– А сам-то в святцы эти заглядывал? – хохотнул Семен: после получения доброй вести он значительно приободрился. А что, все нормально – вот и слава богу. – Сегодня у православных в чести Евстрат, Захар, Никандр, Пантелеимон, Петр, Полиевкт, Самей, Филипп… гадство – и не всех прочтешь. Так что я предлагаю, чтобы Антону жизнь медом не казалась, назвать его Полиевктом, – вновь с трудом прочел по шпаргалке Семен. Ага, стало быть, друзья сильно испереживались, коли Гризли даже шпаргалку настрочил.
– Все сказал? – Звонарев взглянул на друга с чувством явного превосходства. – А теперь погляди на часы. Какое сегодня число?
Семен последовал совету и взглянул на висящие на стене ходики. Двадцать минут первого пополуночи, выходит… Он вновь развернул шпаргалку и, беззвучно шевеля губами, прочитал накорябанное им же:
– Сдаюсь. Уел. Все так, Антон, Гришка и есть. Не, конечно, можно и Дометиан, – все же решил он не уступать так быстро, отчего все рассмеялись. Когда они наконец замолчали, Семен вдруг вытер выступившие слезы и, в последний раз хохотнув, вновь заговорил: – Слушайте, я вот что подумал. Вчера. Ну да, уже вчера, было девятое января одна тысяча девятьсот пятого года. На улице не жарко, а даже наоборот, очень вьюжно, вот только тихо. Прошел обычный такой воскресный день. Я специально приказал начальникам службы безопасности в обеих столицах телеграфировать об обстановке, час назад получил сообщение, что все пребывает в тишине и благолепии.
– Выходит, не зря все… – Сергей только теперь до конца осознал, что им удалось совершить, вот только оценить масштаба произошедшего никто, кроме них самих, не мог.
– Выходит, не зря, и завтра будет обычный рабочий понедельник, – гулко вздохнул Семен.
Разгром, а иначе и не скажешь, третьей армии на перешейке сыграл ключевую роль в ходе войны. Опасаясь совместного удара с фронта и тыла, японское командование приняло решение об отводе войск к Ялу, туда же откатывались и остатки третьей армии, которых в общей сложности едва ли оставалась треть.
Макаров, используя параванные тралы и прикрывая тральщиков, сумел-таки вскрыть систему обороны у Бицзиво, а также занять временную базу японского флота на Элиоте. Откуда лишил японцев последней возможности снабжать армию с моря. На этот раз миноносцы не смогли в достаточной мере противостоять русской эскадре. Во-первых, немалое их число было выведено из строя еще до этого боя, а во-вторых, русским удалось, выставив в качестве приманки три броненосца, выманить миноносцы для атаки, после чего по ним прошлась метлой чуть не вся эскадра.
Было несколько попаданий с японской стороны, но это привело только к временному выводу из строя двух броненосцев и двух крейсеров. Что характерно, наиболее сильно пострадал «Рюрик». Не происходи все это вблизи мелководья, крейсер непременно затонул бы, а так его удалось посадить на мель. Японцев выбили, проведя заодно и десантную операцию, а потому и крейсер, можно сказать, отделался легким испугом – ну, в сравнении с прошлой историей, когда он безвозвратно погиб. Вот и вышло, что по большому счету применение камикадзе ни к каким особым последствиям не привело.
Истощенная, лишенная припасов японская армия откатывалась все дальше и дальше, теперь уже войска двигались вслед за ними по Корее. Дабы окончательно перерезать пути снабжения из метрополии, Макаров предпринял десантную операцию в Чемульпо, ему также удалось занять Сеул. Но удерживать столицу не планировалось: там находился гарнизон из одного батальона, которому предписывалось при появлении значительных сил отходить на Чемульпо, а вот порт решено было держать до последней возможности.
Крейсерские операции в Корейском проливе приняли рутинный характер, японский флот уже не мог оказать достойного сопротивления. На трех крейсерах было установлено новое оборудование, так что использование гидрофонов свело на нет и без того малоэффективные ночные атаки камикадзе: в подобных попытках японцы потеряли еще с дюжину эсминцев. Были потеряны и три вспомогательных крейсера, теперь редкое снабжение осуществлялось только с их помощью.
Японское правительство начало искать пути для мирных переговоров с Россией, ради чего обратилось к Соединенным Штатам. Вклинилась в диалог и Англия. Однако русское правительство никак не хотело уступать своей победы, и переговоры всячески затягивались.
Желая иметь последний инструмент влияния при полной поддержке английской разведки, Япония попыталась активизировать действия революционных организаций. Однако и здесь их ждало разочарование. Пароход, на котором было отправлено оружие в Санкт-Петербург, бесследно пропал вместе с грузом. Второе судно, спешно зафрахтованное и загруженное винтовками и револьверами, было отправлено по другому маршруту. Имелись точные сведения, что оно вошло в Черное море, – ни бурь, ни штормов, но и оно также пропало. Все же хорошо подготовил парней Семен, и хорошо, что они прибыли вместе со «Светланой» и всем оборудованием во Владивосток. Антон сильно сомневался, что информацию по маршруту следования оружия будет раздобыть легко, но он ошибался. Оставалось только удивляться, как ее не смогла раздобыть охранка. Или смогла? Может, кому-то все же было выгодно вооруженное восстание, и не только за границей и далеко не только революционерам? В этом всем предстояло еще разбираться вдумчиво и кропотливо, а пока нужно было действовать – где-то тайно, где-то нахрапом, но быстро, как можно быстрее.
Среди революционеров, в особенности радикально настроенных, началось повальное бегство. Как еще можно было назвать массовое исчезновение десятков людей, причем занимавших видное положение в партиях? В тот момент, когда нужно было осуществлять руководство, когда многое решало время, движение, оказалось, возглавить просто некому. Возникло мнение, и оно усиленно муссировалось, что царская охранка добралась до революционных вождей за границей, но ни доказательств этому, ни тел пропавших не было. Признаться, охранка сама была в растерянности и с не меньшим рвением, чем спецслужбы других стран, разыскивала пропавших.
Варламу относительно легко удалось обнаружить лидеров революционных партий. Еще бы – ведь никто из них и не думал прятаться, ведя вполне светскую жизнь во всяких там Женевах и Лондонах. Нельзя быть столь самоуверенным. Для здоровья вредно, знаете ли. Нет, никого из них не собирались убивать. Хотя свободы и лишили, все они хорошо питались, жили тесновато, но во вполне пригодных условиях. Антон вообще собирался отпустить их без каких-либо последствий, как только минует кризис. Все это влетало в копеечку, но он не жалел денег. Он изначально выбрал не тот путь и едва не поплатился за это, так что теперь следовало быть умнее.
Намечавшаяся в Санкт-Петербурге на ноябрь всеобщая забастовка не состоялась. Ее вдохновитель, несомненный лидер рабочего движения, отчего-то сменил курс и вообще абстрагировался от революционных партий. Еще пара встреч, подобных первой, и кое-какие силовые акции по отношении к эсерам, а также то, с какой легкостью всего лишь за несколько дней удалось из близкого знакомого Гапона Рутенберга сделать опустившегося наркомана, убедили отца Георгия в необходимости следовать новым курсом. А чего сложного-то, если врачи отчего-то решили лечить простудные заболевания героином, – этот метод считался самым модным на тот момент. Дурдом!
Чувствовал ли Песчанин вину перед Рутенбергом, которому вот так, походя, чтобы убедить другого человека, сломал жизнь? Да пожалуй что и нет. Рутенберг был эсером, членом организации, избравшей линией своей борьбы террор, путь кровавый и безжалостный, и даже если никого не убил лично, он горячо поддерживал убийства другими, значит, был такой же сволочью.
Антон замер, подперев плечом стену и устремив взгляд в одному только ему видимую точку, вспоминая минувшие события. Всего месяц, как был подписан мирный договор. Договор, для России в целом невыгодный. Все осталось почти в тех же пределах, что имели место перед войной, разве только Корея подпадала под протекторат России, но ни о каких контрибуциях и территориальных потерях и речи быть не могло. Англия все же не хотела окончательного добивания Японии и усиления России. Политики проиграли свою партию, не выдержав давления иностранных держав, хотя армия и флот на этот раз оказались на высоте.
Буквально пара недель минула, как он вернулся из столицы, когда стало окончательно ясно, что революционных волнений ожидать не приходится. В любом случае главные финансисты этого проекта – японцы – прекратили вкладывать деньги в революцию на территории России, так как то, что уже было вложено, пропало бесследно. Да и смысла уже не было: война проиграна.
В ушах звучал голос человека, жизнь которого он держал в руках, намереваясь оборвать ее, хотя тот ничего не сделал плохого ему лично, да и сделал ли России – кто знает. Из того, что было ему известно по истории, написанной при коммунистах, – сделал, и много, из истории, принятой демократами, – дискредитировал семью последнего императора. А где правда?
«Помни: убьешь меня – заботиться о НИХ придется тебе, и не сойти с этой дорожки до конца дней своих ни тебе, ни детям твоим, а как сойдут – так и конец придет, только внуки покой и узнают. Сына Григорием назови. Просто поверь. А теперь делай свое дело, коли не можешь иначе…»
Все же не так прост оказался «старец». Правда, до старца ему… далеко, в общем. Откуда ему было знать, что родится сын, да еще и по святцам как раз может быть наречен Григорием? Но самое главное, что взволновало Антона, – это то, что ровно тридцать шесть лет назад в этот же день родился и сам Распутин. Вот такая вот мистика цифр, как хочешь – так и понимай.
Оставался вопрос с тем, а как же, собственно, попасть в когорту власти предержащей. В России достаточное количество успешных промышленников, но они остаются просто промышленниками и к власти отношения не имеют. В целом их тяга к власти и породила революцию, переросшую в Гражданскую войну, да и война та должна была закончиться подавлением революции, да все эти кадеты, монархисты, сторонники Учредительного собрания так и не смогли договориться между собой, а как результат – были биты. Так что оставалось только действовать исподволь.
По результатам войны концерн был на подъеме, все его предприятия работали на полную мощность, и продукция имела постоянный сбыт, причем появились и заграничные заказы, а потому производство неуклонно расширялось. Военно-морское ведомство разместило заказ на сорок единиц «Росичей» – десяток из них планировалось поставить на Каспий, два на Балтику и один на Тихоокеанский флот. Вот только силовые установки должны были измениться: теперь уже никто не собирался скрывать монтаж турбин, а потому приобретаться должны были именно корабельные. Для выполнения столь большого заказа было решено строить новый завод в столице, тем более что в планах было еще кое-что и в НИИ над этим упорно трудились.
– О чем задумался, Антон? – видя озабоченный вид друга, поинтересовался Сергей.
– Да вот думаю. Сколько нами всего сделано, а едва ли не все зря. Мы изначально пошли не по тому пути и за малым не проиграли.
– Ну, командир, посмотри на это с другой стороны. Не вмешайся мы – и жертв было бы минимум раза в два больше. Война все еще продолжалась бы, и имеющие фору во времени революционеры и японские резиденты смогли бы организовать волнения по всей стране. Так что не так уж и напрасно.
– Согласен. Но метод не тот.
– Стоп. Антон, ты хочешь сказать, что покой нам только снится? – Возмущение на лице Звонарева было написано прямо-таки аршинными буквами.
– Как ни странно, но цель, основная цель, не достигнута. Помнишь, Сережа, как еще несколько лет назад ты сказал, что в раскачивании лодки под названием Россия участвовали далеко не одни революционеры, и даже не они сыграли основную роль в том, что лодка перевернулась?
– Конечно, помню. Я и сейчас это утверждаю. Та-а-ак, началось. Ты что, решил перекроить общество?.. Так человек такая скотина, что сколько ему ни дай – ему все мало будет, а нашим воротилам нужна власть, которой царь-батюшка ну никак не хочет делиться.
– Поделится, куда он денется. Вот только если это будут делать как было, по методу лебедя, рака и щуки, то опять все заберут большевики.
– Антон, лезть в политику – это куда более опасно и трудно, чем то, что мы уже сделали.
– А выбора нет, Сережа. С вами или без вас, но я все одно в это влезу.
– Тогда старый уговор в силе. Я занимаюсь только финансами и производством. Что на меня так смотрите? Не полезу я больше ни в какую свару – один раз сглупил, второго раза не дождетесь, – искренне возмущаясь, заявил Звонарев. Его понять можно: за ту историю с генералами его едва не отдали под суд – во всяком случае, следствие было весьма вдумчивым. Как итог, Сергей был единственным, кто не удостоился даже памятной медали, хотя таковая была и вручили ее каждому из участников операции.
– А ты, Гризли?
– Чего спрашивать! Я с тобой. Только что-то мне кажется, что с Дальнего Востока нужно перебираться. Основной котел будет вариться именно в столице.
– А мне здесь нравится.
– Ну, так оставайся, Сережа, – пожал плечами Антон.
– Вы, значит, в столицу, а я тут, на задворках? Не пойдет. Вот не надо на меня так смотреть! Ни во что влезать я не собираюсь, но к вам хочется быть поближе. Не то, чует мое сердце, наломаете дров…